«Дочь по умолчанию». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 56
Старлей слушает мои сбивчивые, полные негодования рассуждения о том, как быстро мои родители превратились из обычных работяг в изнеженных особ, и на его лице появляется тень улыбки. Он довольно улыбается краешком губ – едва заметно, словно про себя отмечая мою проницательность, и понимающе качает головой, не отрывая пристального взгляда от разбитой дороги, уходящей в сторону Клиновска.
– Та ещё семейка, да? – усмехаюсь я, и меня эта ситуация тоже начинает по-своему забавлять, несмотря на всю тревожность момента. В груди странно перемешиваются страх за сестру и какая-то горькая ирония. Как же быстро и незаметно люди привыкают к роскоши и комфорту! Ещё каких-то двадцать лет назад мои родители, тогда молодые, полные сил, но буквально нищие по современным меркам люди, мотались с тяжеленными сумками через границу туда-сюда, торговали на рынке джинсами и жвачками и не брезговали питаться одной лишь вареной картошкой с хлебом и луком, лишь бы выжить и встать на ноги.
Я прекрасно помню ту маленькую квартирку, в которой мы жили, запах сырости из-за вечно протекающей крыши и вечную попытку на всём экономить. Родителей спасала только бабушка, которая ежемесячно давала им немного денег, и то лишь потому, что является пенсионеркой федерального значения. А теперь, поди ж ты, Белорецкие почти аристократами зажиточными стали, живут в просторном доме, себе простой кофе с утра сварить уже не в состоянии, без прислуги как без рук, и истерику закатывают, если пенка на молоке не той густоты! Ирония судьбы, не иначе. Глядя на это со стороны, можно было бы написать комедию нравов, если бы не тот факт, что это моя собственная семья, в которой я выросла, и потому некоторые моменты отразились в моем характере.
– Куда мы конкретно едем? – спрашиваю у Николая, с усилием возвращаясь к насущным, более острым вопросам, отгоняя философские размышления.
– К дому Ивана Кузьмина, соответственно, – отвечает он коротко, но уверенно, сосредоточенно вглядываясь в дорогу и сбавляя скорость перед очередным поворотом. – Мне кажется, что девушки именно туда отправились, других вариантов просто нет. Сама посуди: сбежать среди ночи, взяв машину… Это уж точно не шопинг и не прогулка. Это что-то, связанное с расследованием. Скажи, а твоя сестра и Маша прежде, до этого случая, знакомы между собой не были? Может, ты просто чего-то не знаешь о них, или они скрывали свои отношения? Может, созванивались или тайно переписывались?
– Нет, не были знакомы совершенно точно, уверена на все сто, – говорю, чувствуя, как от его вопросов внутри закипает глухое раздражение. Сомнения старлея начинают передаваться и мне, заставляя нервно теребить край куртки. – Я их сама лично познакомила, когда в первый раз Лену привезла показать, где и как мы живем. И тогда они вели себя как чужие люди – официально, вежливо, с той особенной дистанцией, которая бывает при первой встрече. И либо моя сестра – гениальная актриса, способная обыграть любого профессионала, и всё это время притворялась, либо их встреча тогда действительно была самой первой, чисто случайной. Третьего, как говорится, не дано.
Оболенский кивает, а что ему еще остается? Только верить.
Мы приезжаем в Клиновск спустя примерно полчаса. Раннее утро, на моих наручных часах ещё нет и восьми. Городок только-только просыпается. На центральных улицах слабое, какое-то сонное, неуверенное оживление. Кое-где люди неторопливо идут на работу, зевая и поправляя сумки на плече, изредка проезжают редкие машины.
Здесь, в этой глухой провинции, время течет совершенно иначе, по-другому, более размеренно. Оно словно бы гуще. Никто и никуда особенно не торопится, потому что зачем? Все давно привыкли к этому сонному, неспешному течению жизни, которое не меняется столетиями. Такое оно было при царской власти, таким оставалось при советской, да и теперь все то же самое.
Я даже немного завидую этим людям, если честно: мы вечно в городе суетимся, мечемся, как белки в колесе, куда-то бежим, боимся опоздать, что-то не успеть, потерять выгоду, пролететь мимо возможности. А они тут будто плывут по руслу большой, широкой и спокойной реки, не зная наших столичных проблем, неврозов и этой вечной гонки на выживание.
На той самой тихой, заросшей тополями улице, где стоит злополучный дом Кузьмина, вообще ничто не движется и не шевелится. Пусто, хоть шаром покати. Тишина стоит необыкновенная, только птицы перекликаются в ветвях. Мы медленно проезжаем мимо нужного участка, внимательно глядя по сторонам, всматриваясь в каждую деталь: в тени под забором, в кусты сирени, в домики соседей.
Следов девушек пока нигде не видно. Но когда мы оказываемся метрах в двухстах дальше по дороге, ближе к мосту через местную речушку, я замечаю знакомый оранжевый автомобиль сестры, припаркованный у обочины под раскидистыми старыми кленами. Указываю Оболенскому.
Останавливаемся чуть поодаль, заглушив мотор. Николай, не говоря ни слова, мгновенно выходит из машины, осторожно, почти по-кошачьи, подходит к автомобилю Лены, проверяет. Постукивает костяшками пальцев по лобовому стеклу (если есть кто внутри, чтобы проснулся), заглядывает внутрь, приложив ладони козырьком ко лбу, и машина тут же отзывается негромким предупредительным звуком сигнализации: смотри, мол, я на охране, не приближайся. Внутри никого, пусто. Только на пассажирском сиденье валяется забытая кем-то ветровка, кажется, сестры.
Старлей возвращается к нашему автомобилю.
– Я сейчас пройдусь по окрестностям, осмотрюсь, проверю подходы к дому. Нужно найти место, где они могли перелезть через забор. Я даже не сомневаюсь, что они попытались это сделать. Ты сиди здесь, жди меня и не высовывайся, – говорит он тоном, не терпящим возражений. Это даже не просьба – приказ.
Порываюсь выйти и пойти с ним, инстинктивно дергаю ручку двери, но тут же натыкаюсь на серьезный, тяжелый взгляд, от которого по спине пробегает холодок. Так смотрит человек, который привык, что его слушаются, когда дело касается безопасности.
– Я сказал, жди тут. Вдруг сестра твоя вернется за машиной и ей помощь понадобится, а ты будешь неизвестно где шастать? – резонно замечает Оболенский. В его словах есть железная логика, спорить с которой бесполезно.
Уговорил, согласна. Остаюсь в машине, наблюдая через стекло, как его высокая, подтянутая фигура уверенно удаляется и через полминуты скрывается за поворотом, растворяясь среди зарослей. И как же приятно все-таки ощущать рядом с собой настоящего мужчину, способного в любой момент взять на себя ответственность и принимать решения! В голове мелькает эта мысль, согревая где-то глубоко внутри. Но от этой короткой радости за себя и свои зарождающиеся отношения я снова резко перехожу к тревожным, грызущим мыслям о Лене.
Неужели она в одиночку... то есть вместе с горничной, получается, решила забраться в дом Кузьмина среди ночи, как заправская взломщица? Нет, скорее под утро. Нельзя же так рисковать, в самом деле, глупо и опасно! Я начинаю нервничать.
Проходит минут двадцать. Потом ещё… Слишком долго! Я все это время места себе не нахожу. То и дело гляжу в сторону злополучного дома Кузьмина, вглядываясь в до рези в глазах, то нервно оборачиваюсь, наблюдая по сторонам, боясь, что кто-то подкрадется со спины. Хотя в этой утренней туманной мгле разве что увидишь! Так, серые силуэты домов, заборов и немного деталей, которые угадываются скорее интуитивно, чем зрительно. Вот водяная колонка, возле которой тускло виднеется небольшая лужица. Антенна, похожая на скелетик доисторического ящера, торчит над чьей-то крышей. Вдалеке прибоченился к забору чей-то старый, проржавевший насквозь автомобиль – такие обычно оставляют догнивать на огородах, разбирая на запчасти.
Хорошо еще, солнце почти поднялось, на небе ни облачка, иначе бы сидела сейчас во мраке и тряслась от любого шороха, принимая каждую тень за бандита с ножом. Я все-таки не опытный разведчик, не сотрудник спецслужб, а дочь миллионера, выросшая в довольно тепличных, надо признать, условиях, с нянями и гувернантками. Только кому теперь есть до этого дело? Кого волнует мое происхождение, когда сестра в заложниках?
Усмехаюсь собственным мыслям, криво и нервно. Тоже мне, дочь миллионера! «Аристократка, блин, ещё скажи», – говорю сама себе шепотом, и этот тихий голос в пустом салоне звучит глухо и сиротливо. Это я так пытаюсь отвлечься, когда слишком тревожно, когда страх подкатывает к горлу липким комом и хочется зажмуриться и заткнуть уши, как в детстве во время грозы.
Вдруг слышу шаги – сначала тихий хруст гравия где-то за поворотом, потом более отчетливое приближение. Открывается дверь. Это мой офицер, ну слава Богу! Он усаживается за руль, лицо у него сосредоточенное. Мне кажется, я читаю по нему: он чем-то сильно недоволен или озадачен, или, что вероятнее всего, всё сразу. Вижу, как плотно сжаты его губы. Николай чем-то сильно озабочен.
– Ну что там? Что, говори скорее! – шепчу ему, подавшись всем корпусом вперед, хотя окно давно закрыла, и нас едва ли кто-то сможет услышать снаружи в такой глухой час. Шепот – просто дань обстановке, инстинктивное желание не привлекать внимания.
– Я увидел женские следы, ведущие к дому. Свежие, совсем недавние, – говорит он. – Обошел участок по периметру. Есть место, где они проникли на участок.
– Ты что, забирался через забор?! – перебиваю я, чувствуя, как глаза округляются от ужаса и восхищения одновременно.
– Да, иначе было не узнать, что там происходит, – отвечает он спокойно, будто речь идет о прогулке по парку. – И вот ещё что нашел, смотри, – Николай достает из кармана куртки и протягивает мне смартфон. Сломанный, весь в земле. Экран превратился в паутину трещин. Я кручу его в руках, и дрожь пробегает по телу, потому что узнаю чехол – розовый, купить его свою маму уговорила Катя.
Вот почему Лена не отвечала!
– Что это с ним? – спрашиваю, с трудом ворочая языком, показывая на изуродованный смартфон. – Почему согнутый?
– Его разбили. Сознательно, с силой, скорее всего, каблуком или камнем. Чтобы замолчал навсегда, – говорит Николай, и от его спокойной констатации факта мороз идет по коже. – Но это ещё не всё. Там, кроме женских следов, возле того лаза и дальше, во дворе, я отчетливо видел следы мужских ботинок. – Он делает паузу, давая мне осознать услышанное. – Тяжелые, армейские, с глубокой рифленой подошвой. Я сам такие во время срочной службы носил, потом на учениях, запомнил на всю жизнь рисунок протектора. Сорок пятый размер, не меньше. Мужчина под два метра ростом, тяжелый.
– И кто… – нервно сглатываю, чувствуя, как пересыхает в горле. – Кто это мог сделать? Кто посмел тронуть мою сестру? И горничную вместе с ней?
– Мне предстоит это выяснить, – отвечает старлей прямо, без обиняков, и этими словами наводит на меня настоящий, животный ужас. Я вижу своё отражение в зеркале заднего вида – бледна настолько, что даже сквозь сумрак салона проступает моё белое, как мел, лицо с огромными темными глазами. Похожа на призрак, явившийся с того света, или на васнецовскую Аленушку, застывшую в тоске над темным омутом.
– И что… и как… – лепечу, слова застревают в горле, мысли путаются, разбегаются, как тараканы от света. Мне становится так страшно, так невыносимо жутко от картин, которые рисует воображение, что Николай, видя это состояние, берёт мою руку в свою и крепко сжимает ладонь. Тепло его пальцев, их уверенная сила передаются, давая понять: он рядом, всё хорошо, я в безопасности, по крайней мере пока.