Ночью Анна не спала.
Она лежала на жёсткой кровати, глядя в потолок, где дрожали тени от лампадки. Слушала, как за стеной воет ветер, как дождь барабанит по жестяному козырьку крыльца, как где-то далеко лает собака — надрывно, тоскливо, будто тоже не может уснуть.
Пётр ушёл. А его запах остался — табак, мокрая одежда, что-то родное, мужицкое. Она вдыхала этот запах и не могла надышаться. Дура. Дура последняя.
«Не будет ничего».
Он сказал это прямо. Честно. По-своему даже благородно — пришёл ведь, не побоялся, предупредил. Другие бы молчали, пользовались бы, пока дура сама не навяжется. А он пришёл и отрезал.
Так почему же от этой честности так больно? Почему хочется выть в подушку, рвать на себе волосы, бежать за ним по грязи, упасть в ноги, просить: «Петенька, хоть пожалей, хоть из жалости побудь со мной, хоть разочек, хоть чуточку»?
Она зажмурилась, сжалась в комок под старым ватным одеялом. Стыдно было. Стыдно до жжения в груди, до солёного привкуса на губах.
Под утро она всё-таки провалилась в тяжёлый, чёрный сон без сновидений. А когда открыла глаза — за окном уже серело, и надо было вставать.
****
На ферму она пришла затемно, как всегда. Но сегодня что-то было не так. Ещё у ворот она почувствовала — тишина какая-то нехорошая, напряжённая. Обычно в это время бабы уже перекликаются, ведрами гремят, смеются. А сегодня — тихо.
Она вошла в коровник. Тёплый пар ударил в лицо, запах сена и навоза. Корова в первом стойле, Зорька, повернула голову, посмотрела на неё большим влажным глазом, вздохнула.
— Здравствуй, милая, — прошептала Анна, берясь за подойник.
И тут из соседнего прохода вынырнула Зинка-свинарка. Лицо у неё было красное, глаза блестели, как у кошки, нашедшей сметану.
— О-о, явилась, — протянула она сладко. — А мы уж думали, не придёшь сегодня. Думали, может, занедужила?
Анна молчала, пристраиваясь к Зорьке. Руки делали своё дело привычно, на автомате: обмыть вымя, сдоить первые струйки в отдельную кружку, потом в ведро.
— Чего молчишь-то? — не отставала Зинка, подходя ближе. — Или язык проглотила?
— Здорова я, — тихо ответила Анна. — Чего приходила-то?
— Да так, — Зинка облокотилась на перегородку, с интересом разглядывая Анну. — Интересуюсь. Люди говорят, к тебе вчера гость наведывался. Поздненько так, под ночь. Неужто жених объявился?
У Анны дрогнули руки. Струя молока ударила мимо ведра, забрызгала подол.
— Никого не было, — сказала она, не поднимая головы. — Померещилось кому-то.
— Ага, померещилось, — хмыкнула Зинка. — Моему Витьке тоже, значит, померещилось. Он как раз с рыбалки шёл мимо твоей хаты, видел, как мужик выходил. Росточка такого, среднего, в плаще. Не признал, говорит, кто таков. А ты, может, признала?
Анна молчала, только быстрее заработала руками. Молоко звонко било о стенки ведра.
— Да что ты привязалась? — раздался вдруг голос с другой стороны. Это подошла старая доярка, баба Шура, сухая, сморщенная, но с острыми, как у молодой, глазами. — Мало ли кто мимо хаты прошёл. У тебя, Зинка, язык без костей. Иди свиней корми, они тебя заждались.
Зинка фыркнула, но отстала, ушла, громко топая сапогами. Баба Шура постояла рядом с Анной, покачала головой.
— Ты, девка, держись, — сказала она негромко. — Не слушай никого. Собаки лают — ветер уносит.
Анна подняла глаза. Хотела сказать спасибо, но губы задрожали, и она только кивнула, уткнулась лицом в тёплый бок Зорьки, чтобы никто не видел слёз.
***
День тянулся бесконечно.
Анна носила воду, чистила стойла, раздавала корм. Руки делали работу, а мысли крутились вокруг одного: знает ли Пётр, что про него говорят? Приходил ли он домой и рассказал ли Наталье? Или промолчал, как будто ничего не было?
Она увидела его только к вечеру.
Он вёз на телеге сено к силосной яме. Сидел на мешках, правил лошадью — старой, лохматой кобылой, которую в колхозе звали Майкой. Увидел Анну издалека, отвернулся, дёрнул вожжи, будто торопился проскочить мимо.
Она остановилась, глядя вслед. Телега протарахтела по грязной дороге, подпрыгивая на кочках, свернула за угол склада и пропала.
Даже не взглянул. Сделал вид, что не заметил.
Анна постояла, глотая горький воздух, и пошла дальше. Ноги не слушались, подкашивались. В груди было пусто и холодно, как в том поле, где она стояла вчера под дождём.
— Анна! — окликнули её.
Она обернулась. К ней быстрым шагом шёл Спиридонов, бригадир. Тот самый, про которого Пётр говорил — вдовый, с дитём, мужик справный. Лет тридцати пяти, коренастый, рябоватый после оспы, с умными, чуть насмешливыми глазами.
— Стой, — сказал он, подходя. — Чего бежишь? Я же зову.
— Не слышала, — тихо ответила Анна.
— Дела у тебя? — спросил он, разглядывая её. Взгляд у него был цепкий, внимательный, но не злой, как у других. — После работы зайди в контору. Разговор есть.
— Какой разговор? — удивилась Анна. — Я вроде ничего не нарушала.
Спиридонов усмехнулся.
— Не бойся, не ругать буду. Приходи, там скажу.
И ушёл, не оглядываясь, широко шагая по грязи в своих кирзачах.
Анна смотрела ему вслед и ничего не понимала. Зачем я ему? Что за разговор?
Весь остаток дня она гадала, но так и не придумала ответа.
***
В контору она пришла, когда уже стемнело. В окнах горел свет, из открытой форточки тянуло махоркой и слышались мужские голоса. Анна потопталась на крыльце, счищая грязь с сапог о скобу, и толкнула дверь.
Внутри было накурено. За столом сидел Спиридонов, а напротив него — двое механизаторов, молодые парни, которые всегда гоготали над ней. Увидев Анну, они переглянулись, заухмылялись.
— Явилась, — протянул один, рыжий, конопатый. — Садись, Анька, гостьей будешь.
— Цыц, — коротко бросил Спиридонов. — Валите отсюда. Разговор есть.
Парни нехотя поднялись, прошли мимо Анны, толкнув её плечами. Рыжий на прощание шепнул что-то другому, и они заржали уже в дверях.
— Садись, — Спиридонов кивнул на лавку.
Анна села, сжав руки на коленях. Спиридонов долго молчал, крутил в пальцах потухшую папиросу, разглядывал её. Потом заговорил:
— Ты, Анна, небось гадаешь, зачем позвал?
Она кивнула.
— Работа есть, — сказал он. — Не здесь, в колхозе. У меня дома. Дочка у меня, семи лет. В школу ходит, а после школы одна сидит, пока я на работе. Приглядеть надо. Накормить, уроки проверить. Я буду платить. Согласна?
Анна опешила. Она ждала чего угодно — выговора, придирок, может, даже насмешек. А тут такое.
— Я… я не знаю, — растерянно сказала она. — Я никогда… с детьми…
— Научишься, — отрезал Спиридонов. — Дело нехитрое. Девочка у меня тихая, не балованная. Мать померла два года назад, с тех сама по себе. Жалко мне её. А бабы в дом водить… сам понимаешь. — Он помолчал. — А ты тихая, надёжная. Я знаю.
У Анны защипало в глазах. Надёжная. Её впервые так назвали. Не чужая, не дурочка, не прилипала, а надёжная.
— Я согласна, — сказала она тихо.
— Вот и ладно, — Спиридонов поднялся, протянул руку. — Завтра после работы приходи. Познакомишься. Дочку Катей звать.
Анна пожала его широкую, твёрдую ладонь. Рука у него была сухая, тёплая, не то что у неё — ледяная, дрожащая.
— Спасибо, — прошептала она.
— Не за что, — он отпустил её руку, отвернулся к окну, закурил. — Иди, Анна. Завтра жду.
Она вышла на крыльцо и остановилась. Ночь была тёмная, безлунная. Где-то далеко мигали огоньки деревни, пахло дымом и сыростью. В груди, в том самом месте, где ещё утром было пусто и холодно, вдруг затеплилось что-то маленькое, слабое, похожее на тот огонёк лампадки, что горел у неё дома перед иконой.
Не любовь. Нет. Любовь была там, где Пётр, и она никуда не делась, сидела занозой глубоко под сердцем. Но рядом с этой занозой теперь появилось что-то ещё. Крошечный лучик. Чужая девочка Катя, которой нужна надёжная тётя.
Анна пошла домой. Ноги ступали твёрже, чем утром. Ветер стих, и дождь перестал. Где-то в тёмном небе, сквозь разрывы туч, проглянула одна-единственная звезда — маленькая, далёкая, но живая.
***
Дом Спиридонова стоял на краю деревни, у самого леса. Неказистый снаружи, как и все избы в колхозе, но внутри оказалось чисто и даже уютно. Полы вымыты, на окнах — занавесочки с вышивкой, видно, ещё покойница хозяйка старалась.
Анна топталась у порога, не решаясь пройти дальше.
— Проходи, чего встала? — Спиридонов снял с гвоздя полотенце, вытер руки. — Катя! Иди сюда!
Из комнаты вышла девочка. Тоненькая, светловолосая, в ситцевом платьице, из которого уже выросла — рукава короткие, подол выше колен. Большие серые глаза смотрели настороженно, исподлобья.
— Вот, — сказал Спиридонов. — Знакомься. Это тётя Аня. Она будет с тобой сидеть после школы.
Девочка молчала, разглядывая Анну.
— Здравствуй, Катя, — тихо сказала Анна. — Я… я принесла тебе.
Она вдруг вспомнила, что в кармане телогрейки у неё лежит карамелька — одну дала баба Шура, угостила. Анна достала конфету, протянула девочке.
Катя взяла, посмотрела на отца. Тот кивнул.
— Спасибо, — еле слышно сказала девочка и спрятала конфету в кулачок.
— Ну, я пошёл, — Спиридонов накинул телогрейку. — Ты, Анна, тут хозяйничай. Катя, слушайся. Уроки сделайте, потом ужин. Картошка в подполе, молоко в бидоне.
Дверь за ним закрылась. Стало тихо. Анна и Катя стояли друг напротив друга и не знали, что делать.
— Ты есть хочешь? — спросила наконец Анна.
Катя кивнула.
— Пойдём, вместе приготовим. Ты умеешь картошку чистить?
— Умею, — серьёзно ответила девочка. — Только пальцы режу иногда.
— А я порежу, — улыбнулась Анна. — Ты будешь смотреть и учиться.
Они пошли в кухню. Анна затопила печь, достала чугунок, картошку. Катя сидела на табуретке, свесив ноги, и смотрела, как ловко мелькает в руках Анны нож.
— Тётя Аня, — вдруг спросила девочка. — А ты добрая?
Анна замерла.
— Не знаю, — честно ответила она. — Наверное, нет.
— А мне папа сказал, что добрая, — Катя болтала ногами. — Папа врёт?
— Папа… папа, наверное, хочет, чтоб я была добрая.
— А ты будешь? — Катя подняла на неё глаза, большие, серьёзные, недетские.
Анна посмотрела в эти глаза и вдруг поняла, что не может соврать. Не может сказать: «Да, буду». Потому что внутри у неё всё болит, всё ноет по Петру, и места для добра почти не осталось.
— Я постараюсь, Катя, — сказала она тихо. — Я очень постараюсь.
Девочка помолчала, потом слезла с табуретки, подошла к Анне и прижалась к её боку, обхватила руками.
— Я тоже постараюсь, — шепнула она в телогрейку.
У Анны перехватило горло. Она осторожно, боясь спугнуть, положила руку на светлую головку. Волосы у Кати были мягкие, тёплые, пахли ветром и детством.
Так они и стояли посреди кухни — чужая тётка и чужая девочка, прижимаясь друг к другу, как две сироты в холодном мире.
А картошка в чугуне тихо кипела, и в окно заглядывал вечер, и где-то далеко, за лесом, садилось солнце, окрашивая небо в бледно-розовый цвет.
Впервые за долгое время Анна не думала о Петре.
***
Домой она вернулась поздно. Шла по тёмной улице, и на душе было странно — вроде бы тепло, а вроде бы и тревожно. Катя не выходила из головы. Как она прижималась, как шептала: «Я тоже постараюсь».
У калитки Анна остановилась. На скамейке, прямо напротив её дома, сидела Наталья.
Анна похолодела.
— Явилась, — Наталья поднялась, тяжёлая, грозная в сумерках. — Где шлялась?
— Ты чего… — Анна попятилась. — Ты чего ко мне пришла?
— А затем, — Наталья шагнула ближе, — что мне люди сказали: муж твой, Петька, к этой ходил. Ночью ходил. Правда?
— Не было, — выдохнула Анна. — Не было ничего.
— Врёшь, — Наталья схватила её за грудки, встряхнула. Глаза у неё горели злым огнём. — Я всё знаю. Ты, сука, мужа уводить? Да я тебя…
— Пусти! — Анна вырвалась, отскочила к калитке. — Приходил! Приходил! Сказал, чтоб не ждала! Чтоб не смела даже смотреть! Довольна?
Наталья замерла.
— Чего?
— То-то, — Анна дрожала, голос срывался. — Сказал, что ты у него — жена, что дети, что ничего не будет. И ушёл. И я… я одна… одна тут…
Она заплакала. Впервые при людях. Горько, навзрыд, закрывая лицо руками.
Наталья стояла, тяжело дыша, и смотрела на неё. Потом вдруг отпустила, отступила на шаг.
— Дура ты, Анька, — сказала она тихо. — Дура и есть.
И пошла прочь, не оглядываясь.
А Анна стояла у калитки и плакала. Плакала по Петру, по себе, по Кате, по всей своей дурацкой, никчёмной жизни. А над головой зажигались звёзды — одна за другой, холодные, далёкие, равнодушные.
И только одна, та самая, что проглянула вчера сквозь тучи, мигала ей, будто подмигивала: держись, мол. Не одна ты теперь.
Или показалось?
Продолжение следует ...