Прошла неделя. Анна и не заметила, как в её жизни появился новый порядок.
Утром — ферма, дойка, корма, пересуды, которые она научилась не слышать. А вечером — дом Спиридонова, Катя, уроки, ужин, и это странное, забытое чувство, когда ты кому-то нужна.
Катя встречала её у калитки. Всегда. Даже в дождь, даже в ветер, даже когда на улице было уже совсем темно. Стояла, вглядываясь в сумерки, и, завидев Анну, бежала навстречу, тоненькая, легкая, как былинка.
— Тётя Аня! А я уже уроки сделала! А мы сегодня будем читать? А ты обещала сказку рассказать!
Анна брала её за холодную руку, вела в дом, грела чай. И рассказывала. Сказки она помнила с детства — мать рассказывала, когда была живая, когда ещё всё было по-другому. Про Ивана-дурака, про Жар-птицу, про Василису Премудрую.
Катя слушала, открыв рот, подперев щёку кулачком. Глаза у неё становились большими-большими, как у совёнка.
— А дальше? А дальше?
— А дальше завтра, — улыбалась Анна. — Спать пора.
— Ну тётя Аня!
Но в кровать ложилась послушно. Анна укрывала её старым ватным одеялом, поправляла подушку, и Катя вдруг ловила её руку, прижимала к щеке.
— Тётя Аня, а ты завтра придёшь?
— Приду.
— А послезавтра?
— И послезавтра приду.
— А всегда будешь приходить?
Анна замолкала. Она не знала, что ответить. Нельзя обещать того, в чём не уверена. Но Катя смотрела так, что сердце сжималось.
— Буду, — тихо сказала Анна. — Пока нужна буду.
— Ты всегда нужна, — серьёзно ответила Катя и закрыла глаза.
***
Спиридонов возвращался с работы поздно. Иногда Анна уже уходила, иногда задерживалась — приготовить ужин на завтра, прибрать, постирать Катины вещи. Он входил в дом, усталый, пропахший соляркой и железом, молча кивал, садился за стол.
Разговаривали они мало. Анна стеснялась, он был неразговорчив по природе. Но в этом молчании не было тяжести, как с другими людьми. Можно было просто быть рядом, и это не напрягало.
Однажды он спросил:
— Ты чего, Анна, всё в этой телогрейке ходишь? Денег нет на новую?
Она смутилась, запахнула ворот.
— Есть. Я не… не привыкла.
Он посмотрел на неё долгим взглядом, ничего не сказал.
А через два дня, когда она пришла, на стуле у порога лежал свёрток. В нём оказался тёплый платок — пуховый, серый, мягкий, настоящий.
— Это чего? — растерялась Анна.
— Носи, — буркнул Спиридонов, не глядя на неё. — Зима скоро. Замёрзнешь.
Она хотела отказаться, но Катя уже вертелась рядом, тянула платок, примеряла на себя.
— Тётя Аня, надень! Тебе красиво будет!
Анна надела. Платок лёг на плечи мягко, тепло, уютно. В глазах защипало.
— Спасибо, — сказала она тихо.
Спиридонов кивнул и ушёл в комнату.
Катя посмотрела на дверь, потом на Анну, потом снова на дверь и загадочно улыбнулась.
— Тётя Аня, — шепнула она. — А мой папа хороший?
— Хороший, — ответила Анна.
— А ты бы вышла за него замуж?
Анна поперхнулась воздухом.
— Катя! Что ты такое говоришь?
— А чего? — девочка пожала плечами. — У него жены нет. У тебя мужа нет. Вы бы поженились, и ты бы всегда у нас жила.
— Катя, так нельзя, — строго сказала Анна. — Не придумывай. Люди женятся по любви, а не… не потому, что удобно.
— А вы не любите папу?
Вопрос повис в воздухе. Анна смотрела на девочку и не знала, что ответить. Любит ли она Спиридонова? Она о таком даже не думала. В её сердце всё ещё сидел Пётр, как заноза, как болезнь, от которой нет лекарства.
— Катя, — сказала она наконец. — Твой папа заслуживает хорошую жену. Такую, которая будет его любить по-настоящему. А я… я не такая.
— А какая?
— Я поломанная, — тихо сказала Анна. — Меня много лет никто не любил. И я разучилась.
Катя подошла, обняла её за шею, прижалась щекой.
— А я тебя люблю, — шепнула она. — Я тебя по-настоящему люблю. Может, этого хватит?
Анна закрыла глаза. По щеке скатилась слеза.
— Хватит, — прошептала она. — Спасибо тебе, Катенька. Спасибо.
***
В ту ночь она долго не могла уснуть. Лежала на своей холодной кровати, смотрела в потолок, и в голове крутились Катины слова.
«Вы бы поженились».
«Я тебя люблю».
Чужая девочка, чужая семья, чужой дом. А внутри — тепло. Впервые за столько лет — тепло. Не то жгучее, больное, что жгло при виде Петра, а тихое, ровное, как от печки.
Она думала о Спиридонове. Как он молчалив, как надёжен, как смотрит иногда — не жадно, не оценивающе, а просто смотрит, будто видит в ней что-то, чего она сама не видит.
Может, правда? Может, попробовать? Забыть Петра, вынуть эту занозу, начать жить заново?
Она представила, как переезжает в тот дом, как просыпается утром, а рядом Катя, как они завтракают втроём, как вечером Спиридонов возвращается с работы, и она встречает его у порога…
Картинка была тёплой, уютной, правильной. Но в груди, там, где жила любовь к Петру, что-то протестовало, ныло, не пускало.
— Господи, — прошептала Анна в темноту. — Научи меня забывать. Или научи любить по-другому.
Никто не ответил. Только ветер гудел в трубе, да где-то далеко лаяла собака.
***
В субботу в колхозе гуляли — у Филимона Савельевича,председателя, была серебряная свадьба. Собрали всю деревню, накрыли столы прямо в правлении, выкатили самогон, закуску, гармошку притащили.
Анна идти не хотела. Но баба Шура пристала:
— Пойдёшь, Анна, и не вздумай отказываться. Люди на тебя и так косо смотрят, а ты ещё хоронишься. Покажись, посиди, поешь. Не съедят тебя.
Спиридонов тоже собирался. Катю решили оставить с соседкой, а взрослые пойдут.
— Вместе пойдём, — сказал он просто. — Зайду за тобой в семь.
Анна хотела отказаться, но язык не повернулся.
Она долго выбирала, что надеть. Единственное приличное платье — ситцевое, в мелкий цветочек.. Тёплый платок, подаренный Спиридоновым, решила не брать — неловко как-то, сразу все увидят, догадаются. Надела старый, выцветший.
В правлении было накурено, шумно, тесно. Столы сдвинуты буквой П, во главе — Филимон Савельевич с женой, толстой, добродушной тёткой, которая уже успела захмелеть и раскраснеться.
Анну никто не встретил. Она проскользнула в угол, села на край скамейки, сжалась. Люди ели, пили, кричали «горько», стучали ложками. Гармонист наяривал частушки, кто-то уже пустился в пляс посреди комнаты.
Спиридонов подошёл через полчаса. Сел рядом, поставил перед ней тарелку с заливным и винегретом.
— Ешь, — коротко сказал он. — Чего сидишь, как неродная?
— Я и есть неродная, — тихо ответила Анна.
Он посмотрел на неё, покачал головой.
— Будешь себя чужой считать — чужой и останешься.
Она взяла вилку, ковырнула заливное. Есть не хотелось.
Петра она увидела не сразу. Он сидел в другом конце стола, рядом с Натальей. Та была пьяная, громкая, обнимала его, лезла целоваться при всех. Пётр отворачивался, хмурился, но не отталкивал.
Анна смотрела и не могла оторваться. Всё, что она выстроила за эту неделю, всё, что согревало её ночами — Катя, тихие вечера, платок на плечах, — всё это исчезло, смылось, как дождём, одним только видом его ...
Он будто почувствовал взгляд. Поднял голову, посмотрел прямо на неё. Секунду они смотрели друг на друга. В его глазах было что-то — тоска? Сожаление? Или просто усталость?
Потом Наталья дёрнула его за рукав, что-то крикнула, и он отвернулся.
— Анна, — тихо сказал Спиридонов.
Она вздрогнула.
— Чего?
— Я говорю, выпей. Легче станет.
Он протянул ей стопку. Анна взяла, махнула одним глотком. Самогон обжёг горло, потекло теплом в живот. Она закашлялась.
— Тише ты, — он похлопал её по спине. — Не привыкла.
— Спасибо, — прошептала она.
— За что?
— За всё.
Он ничего не ответил. Только налил ещё по одной и чокнулся с ней молча.
***
Через час Анна вышла на крыльцо. Дышать. Внутри было душно, шумно, тошно. На улице моросил мелкий снег — первый в этом году. Крупные, редкие снежинки падали на землю и тут же таяли в грязи.
Она стояла, задрав голову, ловила снежинки лицом. Холодные, нежные. Как поцелуй, которого у неё никогда не было.
Дверь скрипнула. Она обернулась — и обмерла.
На крыльцо вышел Пётр.
— Ты чего тут? — спросил он хрипло.
— Воздухом дышу,слишком душно там, — ответила она.
Он встал рядом, закурил. Огонёк папиросы вспыхивал и гас в темноте. Молчали долго. Снег падал на их плечи, на волосы, таял.
— Ань, — сказал он наконец. — Ты это… ты со Спиридоновым-то того?
— Чего «того»?
— Ну, живёте?
— Нет, — резко ответила она. — Я у него работаю. За Катей смотрю.
— А-а, — протянул он. — А люди говорят…
— Люди много чего говорят, Петя. Ты сам знаешь.
Он замолчал, докурил, бросил окурок в грязь.
— Ты на меня зла не держи, — сказал он вдруг. — Я тогда правду сказал. Так лучше будет. И тебе, и мне.
— Лучше? — Анна повернулась к нему. Глаза её блестели в темноте. — Тебе лучше, Петя? Тебе-то что? У тебя жена, дети, дом. А у меня — ничего. Одна любовь дурацкая, от которой ни спать, ни жить. И ты приходишь, говоришь «не жди». А я и не жду. Я просто… живу как-то. Дышу. И каждый раз, как тебя вижу, понимаю, что не дышу вовсе, а задыхаюсь.
Он смотрел на неё и молчал. В темноте лица не видно, только глаза — тёмные, блестящие.
— Ань, — сказал он тихо. — Я бы может и… да нельзя мне. Семья. Дети. Наталья, сама знаешь, с каким характером. Не простит. Да и я… я мужик простой. Не герой. Не умею я таких, как ты, любить.
— Каких — таких? — спросила она шёпотом.
— Тихих. Надёжных. Которые любят, а не требуют. Я привык, чтоб требовали. Чтоб пилили, ругали, командовали. Я без этого не могу. Привык.
Анна смотрела на него и вдруг поняла страшную вещь. Он не злой, не равнодушный. Он просто слабый. Он выбрал ту, которая сильнее, которая будет держать его в кулаке, потому что сам держать себя не умеет. А она, Анна, тихая, любящая, — она для него страшнее Натальи. Потому что с ней надо самому быть сильным. А он не умеет.
— Иди, Петя, — тихо сказала она. — Иди к своим. Которые требуют.
Он постоял ещё секунду, словно хотел что-то добавить. Но не добавил. Повернулся и ушёл в дымное, шумное нутро правления.
Анна осталась одна под снегом. Снег шёл всё сильнее, уже не таял, ложился на землю тонким белым слоем. Первый снег. Чистый. Как начало чего-то нового.
Она подставила ладони, поймала несколько снежинок, посмотрела, как они тают на тёплой коже.
— Поломанная, — прошептала она. — Я поломанная.
Сзади скрипнула дверь. Вышел Спиридонов.
— Анна, — позвал он. — Пойдём. Провожу тебя.
Она обернулась. Он стоял в свете из двери — коренастый, надёжный, с рябоватым лицом, на которое падал снег и не таял, лежал на плечах белым воротником.
— Пойдём, — сказала она.
Они пошли рядом по скользкой, припорошенной снегом дороге. Молчали. Снег хрустел под ногами, падал на шапки, на плечи. Где-то далеко лаяли собаки, и было удивительно тихо и мирно.
У её калитки они остановились.
— Спасибо, — сказала Анна.
— За что?
— За то, что не спрашиваешь.
Он усмехнулся в темноте.
— А чего спрашивать? Я и так вижу.
— Что видишь?
— Что любишь ты его, — просто сказал Спиридонов. — И что он тебя не стоит.
Анна опустила голову.
— Я знаю, — тихо сказала она. — Знаю, а поделать ничего не могу.
— Можешь, — он вдруг взял её за подбородок, поднял лицо. Смотрел в глаза долго, пристально. — Можешь, Анна. Захочешь — сможешь.
Она смотрела на него, и сердце колотилось где-то в горле. Что это? Просто слова? Или что-то большее?
— Иди, — отпустил он её. — Спи. Завтра воскресенье, Катя тебя заждалась. Придёшь?
— Приду, — выдохнула она.
Он кивнул и пошёл прочь, широко шагая по снегу. А Анна стояла у калитки и смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом.
Снег падал и падал, укрывая землю, заметая следы, делая мир чистым и новым.
Впервые за долгое время Анна подумала: а может, и её следы можно замести? Может, можно начать всё сначала?
Она вошла в дом, зажгла лампадку, села на кровать. Вспомнила Петра, его слова: «Не умею я таких, как ты, любить». И вдруг, впервые, это не отозвалось болью. Только усталостью.
— Господи, — прошептала она. — Дай мне сил. Или дай мне знак.
За окном тихо падал снег. И в этой тишине было что-то похожее на ответ.
Продолжение следует ...