Дарья Десса. Роман "Африканский корпус"
Глава 90
Насытившись, Надя вырвала из блокнота листок бумаги, крупно написала шариковой ручкой: «Если пациенты проснутся и будут проблемы – будить всех врачей» и поставила в конце три восклицательных знака, чтобы каждый, кто прочтёт, понял: требование категорическое, с такими вещами не шутят. Положила листок на видное место, придавив кружкой.
«Спокойной жизни у нас теперь долго не будет, – подумала эпидемиолог, глядя на спящих. –Тут Нигер ещё повоевать с французами решил. Новости доходили сюда обрывками, по спутниковой связи, но суть была ясна. Впервые в истории африканское государство объявляет войну европейцам, да ещё кому – Франции. Одной из самых жестоких колониальных стран. Наверное, России поверили и приняли, как данность: с крупными державами можно взаимодействовать на основах иных, чем угнетение и произвол. А ещё почувствовали в себе силы сопротивляться».
– Надя! Я пришла!
Голос отвлёк Шитову от размышлений. В проёме модуля, чуть запыхавшаяся, но улыбающаяся, стояла Хадиджа. Надя с облегчением выдохнула.
– Ну как, выспалась?
– Немного поспала, Надя! – переводчица говорила с лёгким акцентом, но по-русски уже довольно сносно. – Так хорошо спать при кондиционере. Там Жаклин тоже поднялась, пойдёт менять Розалин на складе. Зизи ещё спит, она больше нас набегалась.
– Пусть отдыхает, – кивнула Надя. – Ей в самое сложное время дежурить. Под утро, когда действие анестетиков проходит, и к больным возвращаются боли. Пойдем я тебе покажу, как обстановка.
Военврач провела Хадиджу вдоль коек, коротко объясняя: у кого какие ранения, кому что кололи, кто ел, кто спал. Заметив одну из новеньких помощниц, спросила, как ту зовут. Девушка ей запомнилась: это она в прошлый раз, взяв Надю за руку, поднесла её к своему лбу в знак почтения.
– Джалила, – ответила переводчица. – Ей девятнадцать. Замужем не была ещё, детишек тоже нет.
– У нее ещё всё впереди, – улыбнулась Шитова.
Джалила тем временем уже подошла к двум «трёхсотым», которые не спали, и о чём-то быстро заговорила с ними на их родном языке. Раненые заулыбались, закивали, один даже показал на Надю и что-то сказал. Джалила перевела взгляд в ту же сторону и коротко рассмеялась.
– Они говорят, ты как мама, – пояснила Хадиджа. – Кормишь, поишь, спать укладываешь. Прямо как своих детей.
Шитова смущённо махнула рукой, но по душе прошлась тёплая волна.
После осмотра Хадиджа сказала:
– Всё, Надя, ступай отдыхать.
– Тебя Рафаэль меняет утром, знаешь?
– Я знаю, Надя. Всё, иди, спи. Мы справимся.
Шитова вышла под звёздное небо. Было уже хорошо – наступила ночная африканская прохлада, обманчиво мягкая после дневного пекла. Военврач подняла голову и замерла. Сияние звёзд. Такое яркое, густое, будто кто-то щедрыми руками, словно сеятель, рассыпал по чёрному бархату пригоршни алмазов. Огромный Млечный путь перечёркивал небо неровной светящейся полосой.
«А мы ведь всякой красоты вокруг не видим, – подумала эпидемиолог. – Раненые, повязки, капельницы – и над всем этим такое безупречно красивое небо». Она вспомнила парня с ампутированной стопой – того самого, который метался в бреду. Как ему теперь жить? Совсем молодой, лет двадцать, не больше. «Надо будет с Лерой поговорить по поводу протезов. У неё наверняка есть связи, возможности, фонд отца. Очень важная тема. А то совсем молодому парню придётся костыли таскать всю жизнь. И так не от хорошей жизни пошёл служить – может, денег хотел заработать, может, просто деваться было некуда. А теперь инвалидом стал, и вряд ли государство ему чем-то сможет помочь. У него теперь одна задача – выстоять под натиском террора, щедро оплачиваемого Францией».
С этими мыслями Надя дошла до своего модуля. В комнате включила свет, скинула форму в корзину для белья, забралась в душ. Тёплая вода смывала усталость, но не до конца – она оставалась где-то глубоко, а чтобы ее совсем не стало, требовался какой-то другой отдых, более длительный и желательно не среди африканской жары. Надя наскоро вытерлась, натянула чистое белье и рухнула на койку.
Сон пришёл мгновенно, но был некрепким, тревожным. Через его лабиринты что-то пищало и гремело, не давая нырнуть в уютное ложе глубокого забвения. Писк кардиомониторов, грохот вертолётных лопастей, чьи-то голоса – всё смешивалось в какофонию, от которой хотелось спрятаться как можно глубже.
Надя проснулась через час от осторожного стука в дверь. Негромкого, но настойчивого – три коротких удара, пауза, ещё два. Она не стала спрашивать, кто там, потому что знала. Сердце уже гулко стучало, сгоняя остатки сна. Врач поднялась с кровати, нащупала в темноте халат, набросила на плечи и бесшумно, босыми ногами по холодному полу, прошла к двери. Открыла и, не включая свет, просто взяла за руку и втянула внутрь, в прохладную темноту комнаты.
Он вошёл быстро, почти ввалился, и тут же сграбастал Надю в свои мощные, надёжные объятия. От него пахло ночной саванной, дымом и чем-то ещё – тем особенным, мужским, по чему она, оказывается, уже успела соскучиться всего за несколько часов. Тайный визитёр не дал ей сказать ни слова, принялся целовать – жадно, торопливо, будто навёрстывал упущенное время, словно не видел целую вечность. Надя отвечала так же отчаянно, запустив пальцы в его короткие жёсткие волосы, прижимаясь всем телом.
Он что-то шептал между поцелуями – сбивчивое, горячее, неразборчивое. Она не вслушивалась в слова, только в голос, только в интонации. Его руки скользнули под халат, обхватили талию, притянули ещё ближе.
Вскоре они оказались на полу. Надя успела подхватить плед, который лежал на спинке стула, и бросила его вниз – мягкая синтетическая ткань глухо прошуршала по линолеуму. На кровати они пробовали сначала, всего один раз, но спустя несколько минут пришли к выводу, что так разбудят весь модуль: конструкция оказалась слишком скрипучей. А здесь, на полу, можно было не сдерживаться. Вернее, стараться не дышать слишком громко и не издавать других звуков, которые бы всем рассказали: Надежда Шитова коротает ночь с мужчиной, и они там явно не в шахматы играют.
Время потеряло всякий смысл. Были только его руки, губы, тяжелое дыхание у самого уха. Была теснота объятий, влажная кожа, сбивчивый шёпот и тихие всхлипы, которые она позволяла себе только здесь и только с ним. Где-то за тонкими стенами модуля спали люди, тарахтел генератор, тянуло холодом снаружи. А здесь, на полу, у них был свой отдельный мир – тёмный, горячий, существующий только здесь и сейчас.
Потом они просто лежали, тесно прижавшись друг к другу на узком пледе. Надя положила голову ему на грудь, слушала, как постепенно успокаивается сердце. Его пальцы лениво перебирали её волосы, иногда опускались на плечо, гладили.
Оба молчали. Говорить не хотелось – слова были лишними. Всё важное уже сказали тела.
Надя знала, что завтра снова будет день, полный работы, боли, крови и попыток спасти тех, кого иногда спасти уже нельзя. Знала, что этот ночной визит – не про любовь до гроба и не про обещания. Просто два взрослых человека, которым нужно было согреться друг о друга посреди всего этого безумия. Хотя бы на несколько часов.
Ночной визитёр пробыл у Шитовой около двух с половиной часов. За окном начало светлеть – сначала невидимо, просто воздух стал чуть прозрачнее, потом проступили очертания деревьев, тёмные силуэты соседних модулей. Мужчина поднялся бесшумно, по-военному быстро оделся в темноте. Надя не вставала, только смотрела, как движется его фигура.
– Увидимся, – сказал он тихо.
– Угу.
Он наклонился, коротко поцеловал её в губы, провёл ладонью по щеке и вышел. Дверь щёлкнула почти беззвучно. Надя ещё долго лежала на пледе, глядя, как светлеет небо. Потом встала, свернула плед, бросила его обратно на стул. Натянула халат, подошла к маленькому зеркалу. Взлохмаченная, губы припухли, в глазах – та самая счастливая туманность, которую не спрятать.
Она усмехнулась своему отражению. За окном уже явственно серело, скоро надо будет вставать, умываться ледяной водой, заваривать крепкий чай и идти в госпиталь, где её ждут коллеги и пациенты. А пока можно посидеть на кровати, обхватив колени руками, и вспоминать, какими прекрасными были эти два часа на жёстком полу.
***
Рафаэль никак не мог найти выход из вязкого, как кисель, сна. Ему снилось что-то тягучее и бессмысленное, но навязчивое. Что там гремит, кому не спится, чёрт возьми? Звук не исчезал, он врезался в сознание, требуя внимания.
Военврач открыл глаза и посмотрел на часы. Почти половина шестого утра. Что за ерунда, кто там гремит? И тут же сон мгновенно исчез, будто его стёрли ластиком. Что-то случилось. Он вскочил с койки. Бросился к двери модуля, распахнул её. На пороге стоял рядовой.
– Здравия желаю, товарищ старший лейтенант. Меня к вам переводчица отправила. Сказала, вы должны были прийти десять минут назад. Волнуется.
– Уже иду, – ответил Креспо, подумав о том, что если бы не этот стук, то, вероятно, проспал бы и опоздал на смену. А там, между прочим, одна только Хадиджа с новенькими.
Ворча на себя, что забыл включить будильник на смартфоне, испанец быстро натянул форму и обувь, после чего выскочил на улицу, ёжась от ночного холода – здесь всегда так: днём пекло, ночью ледяной ветер. Добежал до модуля медчасти, где лежали тяжёлые. Зашел. Тихо. Горел дежурный свет – тусклый, жёлтый, создающий иллюзию покоя. Хадиджа спала за столом, положив голову на руки, и тихо посапывала. Рафаэль, стараясь не топать тяжёлыми ботинками, на цыпочках прошёл между рядами коек, где лежали раненые.
Все спали, кроме одного – того, с ампутированной стопой. Он метался по кровати, мотал головой из стороны в сторону, молчал, но по искажённому лицу было видно, что ему очень больно. Лицо в крупных каплях пота, зубы стискивает так, что желваки ходуном ходят. Руки сжимали простыню в комок.
Рафаэль мгновенно вернулся к столу, стараясь не шуметь. Открыл холодильник, достал ампулу и шприц, спиртовую салфетку. Быстро набрал дозу. Подошёл к парню, ввел препарат через систему. Лекарство начало быстро действовать, и раненый принялся понемногу расслабляться.
– Ой, простите, доктор, я уснула, – раздался испуганный шёпот за спиной.
Креспо обернулся и увидел Хадиджу с виноватым лицом.
– Ничего страшного, – сказал военврач. – Сейчас парню укол сделал, легче будет. Отдыхай, моя очередь дежурить. Это ты меня извини за опоздание.
Переводчица скромно улыбнулась, кивнула и пошла в жилой модуль, – её смена закончилась.
***
Хадиджа не спала. Она сидела на своей койке в женском модуле, поджав ноги, и смотрела в маленькое окно, за которым медленно светлело небо. Можно было лечь, закрыть глаза и провалиться в сон, который она заслужила после длинной смены. Но не получалось, потому что переводчица думала о нём. О Рафаэле Креспо.
Это началось в первый же день, как только она увидела его. Молодой русский врач появился на базе и сразу включился в работу – без раскачки, без вопросов «а где моё место» и «а что мне положено». Просто засучил рукава и начал действовать. Хадиджа тогда подумала: «Хороший парень. Надёжный».
А потом заметила, что всякий раз, когда он оказывается рядом, у неё что-то происходит внутри. В животе будто бабочки просыпаются – глупые, молодые, совсем не соответствующие её возрасту и положению. Она ловила себя на том, что ищет его взглядом, прислушивается к его голосу, ловит каждую улыбку. Когда Креспо обращался к ней – по делу, коротко, уважительно, – сердце делало странный кульбит, и приходилось прятать глаза, чтобы он ничего не заметил.
Хадиджа усмехнулась своим мыслям. Глупая. Она вдова и повидала столько, что хватило бы на десять жизней. А тут – бабочки. Как девчонка. Но ничего не могла с собой поделать. Ей нравилось в нём всё. То, как он работает – уверенно, быстро, но без жестокости. Как разговаривает с ранеными – ровно, спокойно, вселяя надежду. Как поправляет защитные очки, когда устаёт. Как трёт переносицу после трудной операции. Как улыбается – чуть смущённо, по-мальчишески. Как называет её по имени – мягко, с уважением.
Она знала, что между ними ничего не может быть. Он молодой, красивый, у него вся жизнь впереди. А она… она просто Хадиджа, переводчица из Мали, которая умеет делать уколы и перевязки и которая уже давно похоронила все свои женские надежды вместе с мужем. Но бабочки не спрашивали разрешения. Они просто жили в её животе с того самого первого дня. И каждый раз, когда Рафаэль проходил мимо, начинали свой сумасшедший танец.
Хадиджа вздохнула, откинулась на подушку и закрыла глаза. Завтра будет тяжёлый день. Надо спать. Но перед тем, как провалиться в сон, девушка поймала себя на мысли, что завтра снова увидит его. И снова эти дурацкие бабочки начнут порхать. Ну и пусть.