Дарья Десса. Роман "Африканский корпус"
Глава 91
Рафаэль прошёлся по палате ещё раз, медленно ступая между узкими койками, и внимательно посмотрел на каждого пациента. Свет ночника выхватывал из темноты бледные лица, заострившиеся скулы, небритые подбородки. Двое дышали тяжело, с присвистом, и военврач заметил, как на лбу одного бойца блестят капли пота. Чуть наклонившись, пригляделся к другому – та же картина: испарина на висках. Измерил температуру: 37,7 и 37,8. Для раненых, которые несколько часов назад были под наркозом, это нормально, даже хорошо – организм борется.
Креспо аккуратно поправил сползшую простыню на плече у одного из раненых и вернулся к столу. Движения его были неторопливыми, чтобы не создавать лишнего шума в пропитанной тишиной и запахом лекарств палате. Военврач подготовил шприцы и препараты, решив, что следует пациентов потихоньку будить по одному и делать уколы, чтобы ночь у них прошла спокойно, без мучений.
Набрав шприц, испанец подошёл к ближнему, коснулся рукой плеча. Боец мгновенно вскинулся, словно от удара током, дико, испуганно озираясь по сторонам, не понимая, где он и что происходит. Увидел склонившегося Рафаэля, и в глазах мелькнуло узнавание. Доктор поднёс палец к губам, потом раскрытую ладонь – не шуми, мол, всё хорошо. Показал шприц.
Раненый выдохнул, обмяк и откинулся назад на тощий матрас. Лицо его стало спокойным, только желваки задвигались немного, когда он терпеливо перенёс укол в предплечье. Закрыл глаза и сразу замер, проваливаясь обратно в сон. Второй, тот, у которого тоже был жар, лежал беспокойно, понемногу покачивал головой из стороны в сторону, тихо постанывая сквозь зубы. Больно, понятно.
Рафаэль бесшумно перешагнул через чьи-то ботинки, стоящие в проходе, и коснулся теперь его руки. Пациент приоткрыл глаза. Доктор опять показал шприц, дождался осмысленного кивка и быстро, профессионально сделал укол. Препарат подействовал быстро. Лицо раненого постепенно разгладилось, дыхание стало немного ровнее.
Остальные спали – кто-то тихо, кто-то всхрапывая. Рафаэль прошелся ещё раз вдоль коек, вслушиваясь в дыхание, вглядываясь в лица. Тихо. Только мерный гул кондиционера да изредка скрип пружин. Он тяжело сел на стул у стола, откинулся на спинку и закрыл глаза, массируя виски. Тишина навалилась, но в голове сразу же завертелись мысли, не давая покоя. Где там Лера, что с ней? Успела ли покинуть Бамако, пока обстановка не накалилась?
Наверное, уже в самолёте, или, может, прилетела и сейчас где-то здесь, на базе Африканского корпуса, спит, не зная, что он рядом. «Утром надо узнать обязательно, первым же делом спросить у связистов, они тут первые обо всём узнают», – мысли лениво, но цепко перетекали с одного на другое.
«Кстати, идея Нади насчёт подготовки медсестёр из местных девушек – это очень неплохая мысль. Толковая. Но для этого нужно организовывать чуть ли не учебное заведение, курсы как минимум. Просто так, с налёта, за пару дней, толкового помощника не подготовишь. Перевязать рану, наложить жгут, даже ассистировать во время простых операций, уколы ставить или системы – всему этому можно научить за пару недель интенсивной практики. Но дальше нужно понимать физиологию, анатомию, фармакологию, чтобы знать, какие лекарства совместимы, а какие убьют пациента. Без знаний, без теоретической базы – никак. А Надя говорила про месяц… За месяц ничего не получится. Значит, придётся ограничиться только перевязками и обслуживанием. Тоже помощь».
Креспо снова и снова возвращался к мыслям о Лере. «Как причудливо их свела судьба, –думал военврач, глядя в окно. – Девушка тогда не удержала машину на вираже, врезалась в кафе. По счастливой случайности никто из посетителей не пострадал, только перепугались. Сама же чудом осталась жива – вся передняя часть машины была всмятку».
Его передёрнуло, когда он вспомнил тот осколок стекла, который торчал в считанных миллиметрах от сонной артерии. Совсем немного, каких-то пара миллиметров, и они бы никогда не познакомились. Пришлось бы на месте констатировать летальный исход…
«Какая всё-таки она чудесная девушка, – подумал испанец с теплотой. – Могла бы запросто заниматься бизнесом под отцовской опекой, ни о чём серьёзно не думая. Но променяла солидную спокойную жизнь на него, безвестного врача, на неизвестность, на африканский риск».
Вспомнился её смех – заливистый, искренний; мягкие и тёплые губы; глаза, которые смотрели на него с таким доверием, а порой иронично, и Рафаэлю это очень нравилось. Как она говорит, слегка наклонив голову и глядя на него сбоку, чуть прищурившись, и шевеля при этом только нижней губой.
И эта внешне хрупкая девушка с металлом в голосе тогда, в разговоре, отсекла все его варианты и аргументы. Не ехать, потому что опасно? «Сейчас, ага», – сказала не терпящим возражений тоном, потому что так решила, и остальные мнения её больше не интересуют.
А он сам? Рванул в самое пекло, без оглядки, для чего? Кому и что хотел доказать? Себе? Судьбе? Хотя, всё получилось. Вопреки логике, страхам, обстоятельствам. «Я же здесь всего несколько недель, – подумал он удивлённо. – И сколько уже событий прошло за это время! Вакцинации, операции, обстрелы, знакомства, расставания, ночные дежурства. Хоть книгу пиши: “Приключения залётного медика в центре Африки”».
Хмыкнул своим мыслям. Представил, как он вернётся в Питер cо стажем работы в самом центре Африки, где национальные, культурные, экономические, религиозные и все прочие особенности перемешались, что трудно разобрать вообще, кто кому друг или враг. То есть понять-то можно, но времени на это уйдет много. Зато ясно одно: есть просто люди, которые хотят жить в своей стране, а их за это убивают… Они защищаются, как могут, всем, что попало под руку. Как там Надя сказала тогда, смеясь: «Африканцы про клятву Гиппократа ни сном ни духом. И туареги, и М’Гона – все воюют со всеми. И все нормально». Для них это нормально. Серьёзно, по-настоящему нормально. Живут ярко, громко, быстро, будто каждый день – последний.
Рафаэль встал, размял затекшие руки, потянулся. Прошёлся между койками, поправил простыню одному, другому убрал руку, свесившуюся почти до пола. «Все нормально. Эти молодые бойцы, которым ещё жить да жить, не сбежали, не спрятались, а пошли в бой, за свою страну, за свой народ. Они же знали, что их могут убить, но всё равно шли. Им есть за что воевать. Они встанут с колен. С болью, переживая смерть близких друзей и товарищей. Но поднимутся. Возможно, впервые за многовековую трагическую историю этой земли», – подумал он.
Как можно узнать, где Лера сейчас? Связист спит или ещё дежурит? Наверное, уже сменился. Ладно, утром, как сменится ночная смена, надо будет сразу узнать. Посмотрел на часы. Ещё час, и его сменит Джакели – бодрый, всегда с шутками. Потом придёт Николай – молчаливый и основательный. Дальше все проснутся, и начнётся новый день.
«А где будет жить Лера, когда приедет? – этот вопрос вдруг всплыл в голове и заставил сердце биться чаще. – Будет ли ей удобно, если предложить поселиться у меня? Имею ли право так сразу предлагать? Как она сама решит? Захочет ли быть рядом постоянно или захочет побыть одна, освоиться?»
Чтобы не уснуть от усталости и однообразия, Рафаэль продолжил тихо ходить между рядами, считая шаги. Пока в палате было спокойно. Обезбол действовал исправно, и раненые спали глубоким, целебным сном, в котором не было боли и страха.
«Стоп! – вдруг остановился он, вспомнив. – Там же термос, Надя говорила, когда приносила, а я, балбес, прозевал, закрутился». Рафаэль вернулся к столу, открутил крышку термоса. В нос ударил чайный аромат. Он налил в кружку, сделал несколько глотков, откинулся на стуле и прикрыл глаза.
Как хорошо… Лера приедет, и станет ещё лучше. Интересно, во сколько она ориентировочно будет? Сегодня они обязательно увидятся. Как всё быстро закрутилось. Он её спас, они влюбились друг в друга с первого взгляда. Он, повинуясь какому-то внутреннему зову, рванул в Африку, а она, не раздумывая, – за ним. Как декабристка, честное слово. Значит, у них всё серьёзно? И даже очень? Этот вопрос остался без ответа, но на душе было тепло и спокойно.
Сейчас придёт Серго. Рафаэль посмотрел на часы, потом на окно, за которым предрассветная мгла медленно расступалась, светлела, словно нехотя уступая место новому дню. Тени стали мягче, и где-то далеко, над саванной, уже угадывался розоватый отсвет ещё не взошедшего солнца. Врач сам не заметил, как задремал, сидя на стуле, положив голову на сложенные руки.
– Привет, испанец!
Рафаэль вздрогнул от неожиданности и резко поднял голову, моргая спросонья. В модуль зашёл Серго – широкоплечий, коренастый, с неизменной лёгкой усмешкой на лице. За его спиной уже брезжил серый рассвет.
– Ну как ты? – Джакели хлопнул его по плечу, от чего Рафаэль окончательно проснулся. – Отстоял собачью вахту?
– Какую? – Рафаэль потёр лицо ладонями, пытаясь прийти в себя.
– А ты не знал? – Серго прищурился, вешая свою куртку на спинку стула. – На флоте так называют вахту перед рассветом. Самая тяжёлая, говорят. Сон особенно сильно валит. Давай, иди, спи. У тебя четыре часа. Потом раненые, сам понимаешь, рук мало. Давай, давай, иди, отдыхай, генацвале.
Креспо кивнул, с трудом вставая со стула. Ноги казались ватными, а веки снова тяжелели, стоило только моргнуть. Он благодарно кивнул Серго в ответ, бросил взгляд на спящих бойцов – всё было тихо – и вышел из модуля. Свежий утренний воздух заставил поёжиться. Военврач обхватил себя руками, ускоряя шаг. Почти добежал до жилого модуля, быстро, почти на автомате, разделся, упал на койку и мгновенно уснул.
***
Спал он, как ему показалось, всего минуту. Может, две. Сон был глубокий, но сквозь его плотную завесу вдруг пробился настойчивый, бодрый голос. Глас палача, приглашающего на эшафот, как показалось спросонья.
– Ваш выход, сударь! Граф Рафаэль Креспо, пробуждайтесь от сей тягостной дрёмы, коя затуманила ваши благородные очи! Согласно непреложному и грозному повелению нашего всемилостивейшего, но при том строгого и неумолимого в вопросах государственной чести монарха, великого императора Митрофана Первого, самодержца всея Великоафрики и протектора земель заморских, вам надлежит немедленно и без малейшего промедления, кое может быть истолковано как неповиновение воле августейшей особы, прибыть к месту торжественной экзекуции, где над вашей грешной, но, возможно, ещё могущей быть помилованной персоной будет совершена сия печальная церемония, именуемая в народе казнью, а в высоких кругах – актом высочайшего правосудия, ибо закон для всех един, и граф ты или простой смерд, но ответ держать перед троном и отечеством надлежит равно!
Креспо раскрыл глаза. «Вот же блин, приснится же такая ересь!» – подумал и прислушался. В дверь опять постучали.
– Рафаэль!
Надя. Конечно, Надя. Кто же ещё сможет вот так, звонко и бескомпромиссно, вытаскивать человека из объятий Морфея.
В модуле было уже совсем светло. Протирая глаза, военврач оделся, обулся и лишь после этого открыл дверь. Не представать же перед женщиной в неглиже – неприлично. Шитова, как всегда, стояла свежая и бодрая, будто не она полночи дежурила, а только что пришла с утренней пробежки. С улыбкой смотрела на взлохмаченного, сонного, жмурящегося от света испанца.
– Соня, беги к Ковалёву, – скомандовала она, сверкнув глазами. – Там радиограмма пришла. Тебя касается.