Дарья Десса. Роман "Африканский корпус"
Глава 89
Военврач принял горячий душ. Вода мощными струями била по груди и спине, принося долгожданную свежесть после липкой духоты. Он стоял под ними, закрыв глаза, и ловил каждое мгновение этой почти роскошной прохлады. Тело гудело от усталости, но в голове, вопреки всему, было удивительно ясно и легко.
Завтра Лера будет здесь. В этом совершенно неожиданном для неё мире, среди новых людей, в другом воздухе, под другими звездами. Он попытался представить её здесь – тонкую, светловолосую, с быстрыми движениями и звонким голосом – среди этих выжженных солнцем холмов, пыльных модулей и суровых лиц. Странное сочетание. Но почему-то оно казалось правильным. Как здорово, что она едет. Как невероятно вовремя. Под эти мысли, старательно вытершись после душа, чтобы стало прохладнее, Рафаэль рухнул на койку и провалился в сон почти мгновенно, даже не успев натянуть простыню.
Тем временем Надежда в присутствии девушек, захотевших стать медсёстрами, делала уколы обезболивающего тяжелым «трёхсотым». Работа требовала ювелирной точности: один неверный расчет дозы, и парень может не проснуться или, наоборот, начать задыхаться от передозировки: эпидемиолог доступно объясняла о возможных последствиях, Хадиджа исправно переводила.
Из пятерых трое еще не вышли из общего наркоза – лежали неподвижно, с ровным, но слишком тихим дыханием, которое порой вызывало небольшую тревогу. Будь каждый из них подключен к кардиомонитору, проблема решалась бы простым наблюдением за аппаратурой, но увы. Надя то и дело подходила к ним, проверяла пульс, смотрела на зрачки. Пока всё было в пределах нормы.
Один из двоих, уже отошедших от наркоза, увидев Шитову, резко дёрнулся и попытался встать. Она практически насильно положила его обратно на кровать, прижав ладонью плечо. Это был тот самый парень с ранением поперек живота. Теперь об этом напоминал длинный рваный шрам, который ей пришлось зашивать старательно и послойно. Ходить ему сейчас было смерти подобно, любое неловкое движение грозило расхождением швов и массой сопутствующих проблем.
Но «трёхсотый» не успокаивался. Он что-то бормотал на смеси французского и местного наречия, потом умоляюще показал рукой в низ живота, и Надя поняла: в туалет захотел. Ну конечно, сколько времени прошло, организм просыпается. Но ходить-то ему нельзя категорически. «Нужно было ему поставить катетер, – с сожалением подумала Шитова. – В спешке этого не сделали, а теперь словами не объяснишь».
Надежда молча достала из тумбочки утку – жёлтую пластиковую емкость, видавшую виды, но чистую. И показала парню, жестом объясняя, что можно сюда. Он заметно смутился. Темная кожа не скрыла, как краска стыда залила его лицо, как отвёл глаза. Молодой совсем мальчишка, лет восемнадцати, не больше. Хорошо, Хадиджа рядом.
– Тебе русский доктор велит мочиться сюда, – сказала она ровным, не терпящим возражений тоном. – Быстро и без глупостей. Понял?
Сработало то ли упоминание доктора, то ли нестерпимое желание облегчиться. Парень кивнул и взял утку дрожащими руками. Военврач и переводчица отошли за ширму, чтобы не смущать парня. Когда всё было закончено, Шитова сделала знак рукой, призывая Зизи. Хадиджа сказала, что требуется сделать. Девушка безо всякого стеснения прошла к раненому. Он смущённо отвернулся к стене, спрятав лицо в подушку.
Зизи забрала утку, вынесла её в умывальник, ополоснула, поставила на место. Потом Шитова снова к нему подошла, взглянула. И правда, совсем молодой пацан. Конечно, ему стыдно. В его культуре, наверное, женщина, ухаживающая за чужим мужчиной в таком деле – это что-то немыслимое. Ничего, привыкнет. Тут без антимоний, деваться некуда.
Эпидемиолог прошла еще раз вдоль коек, проверила повязки. Вроде бы всё нормально – ни отёков, ни промоканий. Можно и присесть немного. Надя опустилась на табурет у стола с карточками пациентов и почувствовала, как ноги налились свинцовой тяжестью. Только сейчас осознала, что стоит на ногах часов восемь без перерыва.
Второй парень всё время смотрел на нее. Тот самый, с ранением в районе почки – сложный случай, осколок задел мягкие ткани, но, слава богу, не повредил важный орган. Он лежал неподвижно, но глаза его были широко открыты и следили за каждым её движением с каким-то странным выражением.
– Хадиджа, чего он так смотрит? – спросила переводчицу.
Та скромно улыбнулась.
– В понимании наших мужчин белая женщина, которая ухаживает за местными мужчинами, и не только лечит, но ещё и помогает с… естественными надобностями, – она с трудом, по слогам произнесла это по-русски, – это для нечто невозможное, выходящее за все мыслимые рамки. Французские медики, врачи и медсёстры, никогда до такого не нисходили.
– Вот оно как. Пусть привыкают, что они не одни в этом мире. Что здесь, в этом маленьком госпитале посреди саванны, другие законы. И вообще. Скажи мне, Хадиджа, вот ты знаешь, как понять, расист человек или нет?
Переводчица, пожалуй, плечами, но по ее лицу стало понятно, что тема довольно неприятная.
– Я тебе так скажу. Мы, люди из России, знаешь, почему не расисты и никогда ими не были? Потому что нам все равно, какой цвет кожи. Нас в советской школе как учили? Есть три расы: европеоидная, монголоидная и негроидная. То есть европейцы, азиаты и негры. Но даже зная это, мы ни в личном общении, ни публично никогда не делили людей по расам. Нам это все равно. Потому что единственное значение имеет лишь то, какой перед тобой человек: плохой или хороший. Поэтому любой, кто рассуждает о цвете кожи, – расист. Он уже мысленно разделил людей по этому признаку. Даже если будет бить себя пяткой в грудь и убеждать, что он абсолютно весь из себя такой гуманный, современный, и принципы мирного сосуществования людей разной расы ему важнее всего. Но я бы его спросила: «Если это правда, и тебе расовый вопрос безразличен, зачем ты о нём так много болтаешь?» Да потому что ты мысленно уже отделил одних людей от других, сепарировал. Тут: такие, там – сякие. А как надо? Как мы в России: принимаем, как данность: зимой холодно, летом жарко, Луна – единственный спутник Земли, планета наша имеет шарообразную форму, Волга впадает в Каспийское море, на свете три основные расы, но благодаря межнациональным бракам теперь уже и эта теория устарела. Потому незачем трепаться о том, что естественно. Понимаешь?
Хадиджа вопросительно глянула на Шитову и поджала губы, из чего эпидемиолог сделала вывод, что девушки пока такие рассуждения не совсем понятны. Надя улыбнулась устало.
– Ладно, ступай. Потом поймешь когда-нибудь.
Мысли медленно закружились в голове, усталость смешивалась с тихой радостью. Завтра к Рафаэлю прилетит невеста. Надя видела её фотографии – симпатичная, светлая, с живыми глазами. Испанец аж светился весь, когда говорил о ней. Это хорошо, что такая деятельная девушка, и её папа организовал фонд для поддержки Африканского корпуса. Значит, будут и лекарства, и оборудование, и люди. Все это в здешних условиях обязательно найдет свое применение, иначе и быть не может.
Недавняя атака террористов показала, что силы средств у тех, кто защищает свою страну, в плане медицинского обеспечения катастрофически мало. «Вот, пять тяжелых и трое легких, и мы уже с ног сбиваемся. И это без потока серьёзных операций, просто поддержка и наблюдение. А если ещё пойдут? Если завтра вертолёты привезут новую партию? Этих бросить, что ли? Не бросишь. Девчонки? Их трое, плюс ещё три совсем неопытных, они просто упадут замертво от усталости, ведь не железные», – рассуждала Шитова.
«Как вовремя Лера везёт новых коллег, как вовремя! И то, что педиатры есть, это просто подарок судьбы. Детей в лагере беженцев полным-полно, и у каждого – букет болячек от хронического недоедания до тропических паразитов. Хоть осмотр сделают, прививки поставят, если сыворотки привезут».
Тихие шаги у входа отвлекли эпидемиолога от размышлений. В проёме модуля, чуть подсвеченный скупым светом дежурной лампы, стояла коренастая фигура Ковалёва. Надя поднялась и бесшумно вышла к нему, прикрыв за собой дверь.
– Здравия желаю, товарищ полковник. Что-то случилось? – спросила она шёпотом.
– Пришёл посмотреть, всё ли в порядке, – так же тихо ответил командир базы, окидывая пространство вокруг цепким взглядом.
– Да нормально всё, – Надя устало провела рукой по лицу. – Трое спят ещё под наркозом. Двое отошли, находятся под наблюдением, состояние стабильное. Вроде спокойно. Один тут пописать собирался сбегать, еле уложила обратно.
Ковалёв хмыкнул, понимающе кивнув.
– Как вовремя невеста Креспо летит с врачами, – Надя посмотрела на командира. – Вы нашли где их разместить?
– Да готово уже всё, – отмахнулся Ковалёв. – Морозов подготовил два модуля, кондиционеры новые повесил, генератор подключил, все работает, топливо завезли. Так что всё нормально, не переживай.
– Товарищ полковник, скажите, как там с командиром М’Гона? Бой идёт или всё закончилось?
Ковалёв помолчал, собираясь с мыслями. Где-то вдалеке ухнула ночная птица, и этот звук в тишине показался неестественно громким.
– Судя по последнему сообщению разведки, бандюков закопали, – сказал он негромко. – В прямом смысле. Бойцы М’Гона захватили несколько самых рьяных, кто хотел стать владельцами рудников и правителями вновь созданного государства. Эти господа оказались французами, из бывших легионеров. Но больше о них ничего не известно. О содержании разговора с ними М’Гона молчит. Видимо, беседа не задалась и результатами своими не порадовала. Я так понял, он планирует какие-то свои контрмеры, но нам решил пока об этом не сообщать.
– А другие отряды армии Мали?
– Там, за Кидалем, наши поддерживают малийских военных, – Ковалёв махнул рукой в сторону севера. – У тех целая колонна. Вертолётами помогаем с воздуха, прикрываем. Сегодня ночью ена нашу базу прибудут ориентировочно четыре машины. Отдохнуть, заправиться, может, мелкий ремонт сделают. Так что ночью шумно будет.
– А Ветер, он тоже будет с ними? – спросила Надя про командира спецподразделения. Он редко появлялся на базе, но с момента их знакомства полгода назад эпидемиолог, сама того не сознавая, начала испытывать к этому молчаливому, крепкому 45-летнему мужчине романтический интерес. Но если бы хоть кто-то вслух сказал ей об этом, – не задумываясь, влепила пощёчину и сказала: «Это ложь».
– Будет, – Ковалёв ухмыльнулся чему-то своему. – И не он один. Там ещё пара наших. Так надо. Они с М’Гона друзья, представляешь? Сошлись характерами, как родные. Верит М’Гона ему, и его парни тоже. Тем более, Ветер никогда не прячется. Вместе с ними всё время, и в бою тоже, за пулемётом или с автоматом. Женят его на местной, зуб даю, – он усмехнулся шире. – И будут много ветреных детей-мулатов бегать по саванне.
Полковник искренне рассмеялся, Надя в ответ только улыбнулась. Мысль о том, что Ветер станет встречаться с какой-нибудь из местных женщин, больно резанула по сердцу.
– Так, Надя, тебе из столовой чего принести? – Ковалёв посерьёзнел. – Ужин скоро. Прикажу, тебе сюда еду доставят, а то опять на сухпайке, наверное, держишься. Неправильно это, язву заработаешь.
– Язва, товарищ полковник, возникает не из-за неправильного питания, а из-за бактерии…
– Старлей, отставить умничать, – прервал её Ковалёв.
– Виновата, товарищ полковник.
– Вот так-то. Ладно. Тебе принесут и остальным.
Через полчаса один из сотрудников базы – молодой парень в камуфляже без знаков различия – привёз на маленькой тележке термосы с ужином, несколько бутылок с водой, пакеты с соком и свежий хлеб, который здесь считался роскошью.
– Надя, командир приказал, – сказал он, разгружая тележку. – Корми парней, тут куриный супчик, макароны по-флотски, чай сладкий, соки. Я потом приду за посудой, как освободитесь.
– Спасибо, – кивнула Шитова, уже открывая термосы.
Надежда налила две тарелки супа, а поплыл по модулю такой аромат, что у неё самой засосало под ложечкой от голода. Но сначала – пациенты. Первый, с раной поперёк живота, сам взял тарелку и ложку, как только она подошла. Было видно, как у него горят глаза, как жадно смотрит на еду. Очень хочет есть, это чувствовалось в каждом его движении. «Боже мой, когда же их кормили в последний раз? Утром. Потом бой, дорога сюда, перевязки, операции. Сейчас уже вечер», – подумала Надя и поставила на тумбочку рядом стакан воды, открыла пакет с соком и жестом показала: пей, это вкусно. Он благодарно кивнул и тут же припал к пакету, забыв про тарелку.
Она подошла ко второму. С ним было похуже. Он хоть и пришёл в себя, глаза были открыты и осмысленны, но взять тарелку не мог – видимо, любое движение отдавалось острой болью в повреждённой почке или в мышцах спины. Парень лежал неподвижно, только взгляд скользил по лицу доктора.
– Помогу, – сказала Надя тихо по-французски и присела на край койки.
Пришлось кормить его с ложки, как маленького. Она зачерпывала суп, осторожно подносила к губам, ждала, пока проглотит. Парень ел жадно, но медленно, и в глазах его стояла такая благодарность, что у Нади на секунду защипало в глазах. Ничего, самое главное, жив. Остальное приложится.
После нескольких ложек он чуть заметно кивнул, показывая, что наелся, и пальцем указал на сок. Надя поняла, открыла пакет, вставила трубочку и поднесла к его губам. Он пил долго, с видимым наслаждением, закрыв глаза. Потом откинулся на подушку и почти сразу провалился в сон – теперь уже не лекарственный, а естественный, целебный.
Шитова постояла над ним минуту, глядя, как ровно поднимается и опускается грудь. Потом вернулась к первому парню, который уже расправился с тарелкой и теперь с интересом рассматривал пустой пакет из-под сока, будто видел такое впервые. Она забрала у него посуду, проверила повязку – сухо. Улыбнулась ему коротко и пошла к столу, где её ждала остывающая еда.
Теперь можно и самой поесть. Хотя бы пять минут тишины.