Часть 11. Глава 26
В ординаторской тихо. Доктор Круглов сидит за столом, пьёт остывший чай и делает вид, что читает, хотя взгляд его давно уже смотрит мимо страниц. Ольга рядом, но они не разговаривают. Я сажусь на своё место, упираюсь лбом в ладони. Пальцы всё ещё пахнут антисептиком.
– Тяжёлый? – спрашивает Денис тихо.
– Инфаркт. Обширный. Сорок минут качали. Ноль.
Он молчит. Такое молчание не требует слов – в нём и так есть всё, что нужно. Ольга, не говоря ни слова, протягивает мне кружку с горячим чаем – свою, судя по всему, только налитую. Я беру, грею руки. Пальцы всё ещё дрожат.
– Он перед смертью открыл глаза, – говорю я. – И сказал: «А, ты уже здесь. Ну пошли». Кому-то в пустой угол.
В ординаторской тишина. Денис и Ольга переглядываются. В их взглядах что-то мелькает – может, страх, может, понимание, может, то общее, что бывает у людей, проведших много ночей рядом с чужими смертями.
– Бабушка моя, папа рассказывал, – тихо говорит Ольга, и голос у неё становится другим – не ординаторским, а каким-то домашним. – Перед смертью тоже кого-то звала. Говорила: «Ну вот и ты, а я ждала». И улыбалась. Папа только потом догадался, что она обращалась к своей сестре, умершей в раннем детстве из-за коклюша. Тогда эту болезнь лечить не умели толком. Для бабушки уход младшей сестренки стал большим ударом и горем, которое она пронесла через всю свою жизнь.
Денис молча кладёт руку на стол. Раскрытую ладонью вверх. Ольга смотрит на неё, медлит секунду, но не берёт. Между ними снова повисает тишина, но теперь она другая – не холодная и не злая, а горькая. Такая бывает у людей, которые забыли, из-за чего поссорились, но ещё не решились это признать.
Я допиваю чай и встаю.
– Спасибо, Оля. Ты прости, что я твой чай…
– Ничего, Ольга Николаевна, – улыбается она. – Я на самом деле хотела кофе с молоком, а чай получился как-то сам собой.
– Пойду в регистратуру. Федор Иванович сказал, через десять минут прибудет «Скорая» с инсультом.
Зоя Филатова уже на посту – подтянутая, как будто и не дремала. Она взглядом спрашивает: «Как вы?» Я киваю: «Нормально». Она не верит, но не лезет с расспросами. Именно за это её и ценю.
В 05:32 двери открываются. Вкатывают мужчину пятьдесят двух лет с подозрением на инсульт. Ноги не идут, руки висят плетями, лицо перекошено, но я сразу же понимаю, что не паралич тому причиной, а страх. Жена рядом плачет, зажав рот ладонью, чтобы не мешать.
– Везли с дач сорок километров, – выдыхает фельдшер. Молодой, первый год на «Скорой», в глазах ещё есть растерянность. – Повод – инсульт, отказали ноги. Но мне кажется, тут что-то другое.
Хорошо, что кажется. Значит, думает, а не просто везёт. В нашей профессии очень важно не следовать только протоколам, а порой включать интуицию. Те, у кого она хорошо развита, их потом называют хорошими диагностами. Именно эти люди чаще всего спасают больных.
Я смотрю на пациента. Лицо симметричное – ни угла рта не опущено, ни века. Речь чёткая, с лёгким испугом, но отчётливая. Глаза реагируют на свет ровно. Ноги действительно висят, как плети, но рефлексы – вот неожиданность – сохранены. Что-то не складывается.
– Давление? – спрашиваю медсестру.
– Двести двадцать на сто десять.
Мозаика начинает складываться. Я беру ЭКГ-аппарат, ставлю электроды. На экране – плоские зубцы Т, патологические волны U и желудочковые экстрасистолы. Сердце срывается с ритма – не грубо, но настойчиво, как будто ему чего-то остро не хватает.
– Калий на нуле, – говорю я Зое. – Готовь инфузомат, вводим препарат, медленно, через насос. Очень медленно.
– Доктор, – говорит пациент. Голос у него хриплый, перепуганный, но живой. – Я ходить буду?
– Будете, – отвечаю. – И про своё давление забудете. Это не инсульт. У вас надпочечники шалят.
Жена смотрит на меня с надеждой и недоверием в равных долях.
– Как это – надпочечники? Он же таблетки от давления горстями пьёт, с утра до вечера!
– Потому и пьёт, что причина не в сосудах, – объясняю терпеливо, пока Зоя настраивает капельницу. – В надпочечнике маленькая опухоль. Она вырабатывает гормон, который задерживает соль и вымывает калий. А без калия мышцы не работают совсем. Ни ноги, ни сердце. Таблетки от давления снижают давление, но причину не убирают. Сейчас будем вводить калий, очень медленно, под постоянным контролем ЭКГ. Через час ритм выправится, ноги начнут слушаться.
– А потом? – пациент смотрит на меня с ужасом и надеждой, и в этом взгляде столько детской растерянности, что у меня что-то сжимается в груди.
– Потом – в эндокринологию. Найдут опухоль, удалят её – и про давление забудете. Без таблеток. Совсем.
Через час ритм выравнивается. Пациент начинает шевелить пальцами ног – сначала осторожно, не веря, потом увереннее. Жена плачет, но теперь уже от радости – совсем другие слёзы, лёгкие. Мы переводим его в реанимацию, оттуда – в эндокринологию. Через месяц ему сделают операцию, и он пойдёт домой на своих ногах. Я этого не увижу – такое редко видишь, – но знаю, что так будет.
Я пишу карту. Ручка в руке лежит привычно тяжело. Моя собственная, которая каким-то чудом вернулась ко мне сегодня утром и теперь лежит в кармане, привязанная на всякий случай ниткой к бейджу. Нитка смешная, тоненькая, но это принцип.
Филатова смотрит на меня и улыбается – устало, но тепло:
– Ольга Николаевна, вы как та ручка – вас не удержать, но если привязать, никуда не денетесь.
– Зоя, иди уже отдыхать, – вздыхаю я. – Смена закончилась.
– А вы?
– Я ещё немного посижу.
Она уходит. В отделении снова тихо. Лампы гудят – всё то же самое, монотонное, привычное. Где-то вдалеке хлопает дверь, и эхо разбегается по коридору, замирает. Я смотрю на свои записи и думаю о том, что за эту смену видела и смерть, и жизнь, и глупую любовь, которая чуть не убила, и тихую надежду, которая спасла. О том, что каждую ночь здесь кто-то уходит туда, куда смотрел 52-летний мужчина с обширным инфарктом. И кто-то остаётся – потому что рядом оказался правильный человек в нужный момент. Или просто потому что повезло. Иногда не разберёшь, где заканчивается мастерство и начинается везение.
Я убираю ручку в карман, проверяю нитку. Она на месте, значит, пока ручка никуда не собирается. Выхожу в коридор. Смена продолжается. Иду в регистратуру, и администратор Достоевский говорит, что меня вызывают в приемную заместителя главного врача клиники по общим вопросам. Удивляюсь и переспрашиваю Федора Ивановича:
– Что еще за заместитель? У нас вроде бы такого не было.
– Недавно назначили, – отвечает он. – Вместо Матильды Яновны Туггут. Она теперь проектом «Рубеж» занимается.
– А как зовут нового заместителя?
Достоевский кривит лицо, словно в рот ему попал лимонный сок.
– Это не он, а она. Нора Леонидовна Мороз. Некоторое время, после того как Вежновец слег с инфарктом, она у нас была главным врачом. Но потом ее сместили, назначили Эллину Родионовну. А теперь вот опять... Я думал, эту бабу... Ой, простите, Ольга Николаевна.
– Ничего, Федор Иванович, все в порядке. Так вы не знаете, зачем меня к ней вызывают?
– Понятия не имею.
Что ж, придется идти. Поднимаюсь на административный этаж. Коридор здесь всегда тихий, почти безлюдный. Лампы горят ровным белым светом, от которого к концу смены начинает побаливать голова. Иду медленно, разглядывая таблички на дверях. Бухгалтерия. Отдел кадров. Планово-экономический отдел. А вот и та, которую ищу: новенькая, блестящая, с четко выгравированными буквами – «Заместитель главного врача по общим вопросам Н.Л. Мороз».
Останавливаюсь перед дверью. Секунду стою, собираясь с мыслями. Понятия не имею, зачем я понадобилась этой Норe Леонидовне. Какие могут быть ко мне вопросы у нового заместителя? Она, по идее, должна заниматься вхождением в должность, а я здесь причем? Всего лишь скромная сотрудница отделения неотложной помощи.
Ладно, послушаем. Стучусь.
– Войдите.
Голос низкий, грудной, с металлическими нотками. Такие голоса бывают у женщин, привыкших командовать и не терпящих возражений. Открываю дверь, захожу. Кабинет небольшой, но уютный – явно доставшийся в наследство от предыдущей хозяйки. На стенах свежая краска, на подоконниках цветы в горшках (только не настоящие, пластиковые), на столе аккуратная стопка бумаг. А за столом – женщина. Чуть за пятьдесят. Короткая стрижка, темные волосы с проседью. Лицо узкое, с острыми скулами и тонкими губами, поджатыми так, что они превратились в одну прямую линию. Глаза светлые, почти бесцветные, и смотрят они на меня с таким выражением, от которого внутри сразу холодеет. Оценивающе. Пренебрежительно. Словно я не человек, а какой-то экспонат, который принесли на экспертизу.
Она молчит. Просто смотрит. И в этой тишине отчетливо понимаю: здороваться первая не будет.
– Вы кто? – наконец произносит она.
Даже не «здравствуйте». Даже не «доброе утро». Просто «вы кто».
– Доброе утро, – отвечаю сухо. Очень не люблю, когда со мной так разговаривают. – Мне сказали, что вы меня вызываете. Я доктор Комарова.
– А, Комарова, – она произносит мою фамилию так, словно пробует на вкус что-то несвежее. – Понятно. Присаживайтесь, Ольга Николаевна.
Кивает на приставной столик для совещаний. Я прохожу, сажусь. Столик стоит сбоку от ее стола, и получается, что оказываюсь вполоборота к ней – не напротив, а как будто на вторых ролях, в позиции просителя или провинившегося ученика. Умный ход, ничего не скажешь. Жду. Она должна представиться. Мы не знакомы, она меня вызвала – логично было бы начать с этого. Сказать: «Я Нора Леонидовна Мороз, новый заместитель главного врача». Но она молчит. Листает какие-то бумаги, делает вид, что очень занята, и вообще я тут пустое место.
Тоже молчу. Игра в гляделки мне знакома, в профессии врача всякого насмотришься. Если она хочет вывести меня из равновесия этим демонстративным игнорированием – не выйдет. Минута проходит. Две. Наконец она поднимает глаза. Видимо, поняла, что меня не пробить.
– На вас, доктор Комарова, – говорит Мороз отчетливо, с расстановкой, – поступила жалоба от гражданки Астаховой Елены Станиславовны.
Я внутренне напрягаюсь. Астахова Елена Станиславовна, ну конечно. Её мать поступила к нам несколько часов назад, дочь снимала всё на телефон, кричала, что я ничего не понимаю, обвиняла в непрофессионализме, требовала соответствующего отношения, качественного лечения для своей матушки, грозила знакомым из Следственного комитета, а потом привела Вежновца, который на меня наехал, не имея на то ни малейшего права. Вот откуда, значит, веет неприятным запахом.
Нора Леонидовна продолжает, загибая пальцы:
– Елена Станиславовна утверждает, что вы вели себя по отношению к ее матери и к ней самой по-хамски. Что назначили неправильное лечение. Нарушили нормы врачебной этики. Требует вас наказать, в противном случае обещает пожаловаться в прокуратуру.
В кабинете повисает тишина. Я открываю рот, чтобы ответить, но в этот момент дверь открывается.
Входит Вежновец. Для человека, некоторое время назад перенесшего инфаркт, выглядит он вполне здоровым – розовощекий, подтянутый, в свежем халате. Проходит в кабинет, встает у двери, скрещивает руки на груди. И молчит. Нора Леонидовна заканчивает свою речь, смотрит на него вопросительно. Иван Валерьевич кивает медленно, солидно, как человек, который видел всё своими глазами и готов подтвердить под присягой.
– Да-да, – говорит он. – Все так и было. Елена Станиславовна была в ярости из-за поведения доктора Комаровой.
Я смотрю на него. Он отводит глаза. И вот тут внутри меня что-то начинает закипать. Не злость даже – какое-то холодное, тяжелое бешенство. Он же не был там, когда Астахова устраивала скандал. Хотя, очевидно, она показала ему потом видеозапись, сопроводив ее собственными комментариями, и, таким образом, сформировав нужную ей точку зрения.
Смотрю на Нору Леонидовну. Она чуть заметно улыбается. Торжествует. У нее есть свидетель. Есть жалоба. Есть я – крайняя.
– Вы что-то хотите сказать, Ольга Николаевна? – спрашивает она, и в голосе звучит откровенное издевательство.
Хочу. Очень хочу. Желаю спросить Вежновца, какого лешего он вообще влез в это дело, не имеющее к нему, как к заведующему кардиологией, никакого отношения. Хочу напомнить Норе Леонидовне, что этика – это не только про врачей, но и про начальников, которые устраивают спектакли с истеричными бабами, разбирающимися в медицине, как свиньи в апельсинах. Хочу встать и уйти, хлопнув дверью так, чтобы эта новенькая табличка слетела с саморезов.
Но я молчу. Потому что понимаю: это ловушка. Чем громче я буду возмущаться, тем больше буду похожа на ту самую хамку, которую описывает Астахова. Чем активнее буду доказывать, тем глубже увязну.
– Я хочу увидеть жалобу, – говорю спокойно. – И собираюсь дать письменные объяснения. Официально, через приёмную главного врача.
Нора Леонидовна чуть прищуривается. Такого поворота она не ожидала. Думала, начну психовать, оправдываться, может быть, плакать. А я сижу ровно, смотрю прямо и жду.
– Хорошо, – цедит она сквозь зубы. – Завтра получите копию. И объяснения напишете. Подробные. С указанием всех обстоятельств.
– Непременно.
Поднимаюсь. Смотрю на Вежновца – он все еще стоит у двери, но теперь в его позе чувствуется неуверенность. Куда-то делся праведный гнев, испарилась солидность. Стоит и переминается с ноги на ногу, как школьник, которого вызвали к доске.
– Пропустите, – говорю ему.
Он отшатывается, будто его ударила. Открывает дверь, и я выхожу в коридор. Смена продолжается. Внизу меня ждут пациенты, новые вызовы. А здесь, на административном этаже, остаются Нора Леонидовна с ее торжествующей улыбкой и Иван Валерьевич, который только что продал свою совесть за несколько минут внимания начальства.
Спускаюсь по лестнице медленно, держась за перила. Руки слегка дрожат – отходит адреналин. В голове шумит, мысли путаются. Жалоба. Прокуратура. Объяснительная. Я врач и просто делала свою работу. Лечила женщину, которая могла умереть без правильной терапии. Отказалась пичкать ее ненужными лекарствами только потому, что дочери так хочется. И за это меня теперь будут судить?
В холле останавливаюсь, прислоняюсь спиной к стене. Закрываю глаза на секунду. Перед глазами стоит лицо того мужчины, который умер у меня на руках. «А, ты уже здесь. Ну пошли». Кому он это говорил? Кого видел в пустом углу? Наверное, я тоже кого-то увижу, когда придет мое время. Надеюсь, это будет не Нора Леонидовна с ее змеиным обличьем. Открываю глаза. Иду дальше. В отделение к тем, кто еще дышит и борется. Работа лечит. Работа всегда так делала. И сегодня она вылечит меня от этой мерзкой встречи. По крайней мере, очень на это надеюсь.