Часть 11. Глава 25
Обедали они быстро, без аппетита, в общей столовой, где к ним тут же подошли коллеги, радостно приветствуя и расспрашивая о море. Соболев отвечал односложно, погруженный в свои мысли. Катя, собрав всю свою волю в кулак, улыбалась и шутила, пытаясь разрядить обстановку. Старшая медсестра Галина Николаевна Петракова, проницательная женщина с глазами, видевшими на своем веку всякое, сразу заметила, что с молодоженами что-то не так.
– Чего носы повесили? – спросила она, подсаживаясь к ним с кружкой чая. – Из-за Дениса, что ли? Да, ситуация ужасно неприятная. Я грешным делом думала, что они там, наверху, разберутся, пока вы в отпуске. Может быть так бы и случилось, если бы не этот… О! Помяни чёрта к ночи…
В этот момент в столовую вошел с бодрым видом подполковник Багрицкий. Он громогласно, явно ощущая себя хозяином положения, поздоровался со всеми, ни на кого особо не глядя, и уставился на повариху Марусю, которой тут же отвесил какой-то комплимент. Судя по тому, как покраснела молодая женщина и поспешила уйти на кухню, Клим Андреевич произнес нечто скабрезное. Довольно произведенным впечатлением, он уселся, но тут заметил военврача Соболева.
Вся радость и самодовольство мгновенно слетели с его лица, как штукатурка под ударом тяжелого молотка. Следователь скривился, опустил глаза и сделал вид, что они с Соболевым, если и знакомы, то шапочно, издалека, поэтому не стоит махать рукой и кричать «привет» через все помещение.
– Явился, не запылился, – проворчала Петракова. – Я думаю, он ничего бы не смог, если бы не наш… – она кивнула в сторону кабинета Романцова, – Тряпка он, а не полковник. Всегда был тряпкой. Вы на него не надейтесь. Самим надо шевелиться и придумать, как нашего Гардемарина из кутузки вытаскивать.
– Вы совершенно справедливо заметили, Галина Николаевна, – тихо сказала Катя. – Вот мы сами этим и займемся.
– Вот и молодцы. А сейчас идите. Через десять минут «трёхсотых» привезут, есть тяжелые.
Наспех перекусив, военврачи отправились в хирургический модуль. Здесь пахло стерильностью, металлом и едва уловимым запахом крови, который не могли перебить никакие дезинфекторы. Увидев их, медперсонал, готовивший операционную к очередной тяжелой смене, заметно воспрял духом. Даже свет ламп, казалось, загорелся ярче.
Одним из первых, кого увидели прибывшие, был Лавр Анатольевич Бушмарин. Ему медсестры уже сообщили, что ожидается появление заведующего хирургическим отделением майора Дмитрия Соболева и его супруги Екатерины Владимировны Прошиной. Увидев их, гусар подошел и церемонно сказал, обращаясь прежде всего к Соболеву, как к старшему по званию:
– Господин майор, честь имею представиться! Штабс-капитан Бушмарин Лавр Анатольевич, прибыл в расположение полевого госпиталя для дальнейшего прохождения службы, – он козырнул, хотя на голове вместо фуражки была медицинская шапочка, а затем, не дожидаясь ответа Дмитрия, повернулся к Катерине, схватил ее за руку, церемонно поцеловал в ладонь и сказал:
– Примите, сударыня, заверения в моём нижайшем почтении! – он замер в полупоклоне, всем своим видом выражая ту особенную, щегольскую почтительность, на которую способен лишь гусар, встречающий взгляд прелестных очей.
Супружеская пара удивленно переглянулась.
– Очень приятно с вами познакомиться, Лавр Анатольевич, – взял Соболев инициативу в свои руки. – Надеюсь, мы с вами сработаемся.
– Безусловно, господин майор! Пребываю в полнейшем нетерпении относительно нашего взаимодействия на благо Отечества нашего! – продолжил Бушмарин играть в гусара. Катерина заметила, что делал он это довольно искренне, так, словно и правда, представлял себя офицером в каком-нибудь лейб-гвардии гусарскому полку образца первых лет двадцатого столетия. У нее даже закралось подозрение, все ли нормально у него с головой. Но, прежде чем делать далеко идущие выводы, она решила посмотреть, каков он в деле. И, судя по взгляду ее мужа, он также на это рассчитывал.
Их светскую беседу прервало появление санитаров, толкающих каталку с «трехсотым».
– Тяжелый. Осколочное в живот. Печень, селезенка, кишечник – все перемешано. Только с вертушки привезли, даже историю болезни еще не заполнили. Парню двадцать два года, лейтенант, командир взвода, – сказал сопровождающий, немолодой санинструктор, доставивший раненого с «передка».
– Готовьте стол, – коротко бросил Дмитрий, направляясь мыть руки. – Екатерина Владимировна, будете ассистировать.
– Да, – ответила она, завязывая маску.
Поняв, что в его услугах в данный момент не нуждаются, Бушмарин ретировался.
Горечь от разговора с Романцовым никуда не делась, она осталась где-то глубоко внутри, запертая на ключ профессионализма. Но сейчас здесь была их настоящая работа, долг и единственная возможность хоть что-то контролировать в этом хаосе. Здесь все было понятно: есть раненый, задача медиков – спасти. Здесь не было лжи, предательства, трусливых полковников и чрезмерно амбициозных следователей, готовых ради построения карьеры идти по костям.
Через пять минут Дмитрий и Екатерина уже стояли у стола, готовые к бою. Лицо парня было белым, как госпитальная простыня, пульс еле прощупывался. Соболев одним взглядом оценил масштаб катастрофы.
– Давление – шестьдесят на сорок, пульс – сто сорок, нитевидный, – быстро проговорил анестезиолог Пал Палыч Романенко. – Гемоглобин – пятьдесят. Внутреннее кровотечение, массивная кровопотеря. По венам уже ничего не бежит, они спавшиеся, едва катетер ввел.
– Две широкопросветные периферические на максимальный поток! – скомандовал Дмитрий, на ходу натягивая вторую перчатку поверх первой, чтобы не скользили окровавленные пальцы. – И центральную вену ставьте параллельно. Наполняйте русло, чтоб сердцу было чем качать. Кровь есть?
– Две дозы эритроцитарной массы, сейчас подадут в операционную, – Пал Палыч уже подключил системы, прозрачные трубки протянулись от штативов к рукам раненого, но давление в магистралях падало так же стремительно, как и пульс пациента.
– Катя, справа. Я слева. Галина Николаевна, готовьте селезеночный зажим и отсос. Поехали.
Лезвие скальпеля скользнуло по коже, и в то же мгновение алая кровь под огромным напором хлынула наружу, заливая операционное поле. Пал Палыч, не мешкая ни секунды, ввел руку в рану и кулаком прижал аорту под диафрагмой – только так можно было удержать кровь в центральном русле, не давая ей уйти в бездонную брюшную полость.
Хирурги работали как единый организм, понимая друг друга с полуслова. Руки Соболева двигались с ювелирной точностью: он погрузил пальцы вглубь раны, нащупывая сосудистую ножку селезенки, и, не видя, а чувствуя, пережал сосуды, останавливая фатальное кровотечение. Катя ассистировала, подавая зажимы один за другим, осушая рану марлевыми салфетками, которые мгновенно пропитывались и тяжелели, и краем глаза следила за цифрами на мониторе – кривая давления ползла вверх, но медленнее, чем хотелось бы.
– Селезенка размозжена, – констатировал Дмитрий, ощущая, как под пальцами хрустят капсула и паренхима, превратившиеся в месиво. – Удаляем. Катя, зажим на связки. Глубже тракцию. Еще глубже – тяни на себя, я должен видеть хвост поджелудочной.
– Есть, – выдохнула Катя, расширяя края раны и открывая хирургу обзор в самую глубину.
– Печень… осколок прошел по касательной, но рваная рана глубокая, почти до ворот. Будем ушивать. Галина Николаевна, приготовьте гемостатическую губку побольше и мобилизуйте сальник – будем закрывать дефект.
– Есть, – отозвалась операционная сестра, и в руках у нее уже шуршала упаковка с рассасывающимся гемостатическим материалом.
Соболев иногда отпускал короткие комментарии для Кати – не потому что она не понимала, а поскольку в такие моменты ему самому нужно было проговаривать вслух свои решения, чтобы убедиться в их правильности, чтобы каждый жест обретал вес и значение. Прошина знала эту его особенность и ценила ее: это было не поучение, а способ сосредоточиться, способ удержать реальность в руках, когда вокруг только кровь, разрезы и бегущие секунды.
Через час интенсивной работы, когда основное кровотечение было остановлено, селезенка удалена и отправлена в лоток, раны печени аккуратно ушиты с подведением сальника, а поврежденный участок кишечника резецирован и соединен конец в конец, давление наконец стабилизировалось на цифрах девяносто на шестьдесят. Пал Палыч вытер лоб плечом – руки его все еще сжимали мешок для ручной вентиляции.
Дмитрий выпрямился и глубоко вздохнул, чувствуя, как ноет спина и затекают пальцы, судорожно сжимавшие иглодержатель последние полчаса. Он взглянул на Катю поверх маски, и в глазах его мелькнуло что-то теплое, почти нежное – та короткая минута облегчения, которая бывает только после самой тяжелой битвы, когда противник отступил и можно на секунду выдохнуть, прежде чем зашивать живот.
– Зашиваем послойно. Дренажи оставляем. Катя, заканчивай, а я заполню историю.
Доктор Прошина кивнула, принимаясь за завершающий этап. Ее пальцы, чуть уставшие, но все еще твердые, накладывали аккуратные швы. Петракова молча подавала инструменты, и Катя вдруг поймала себя на мысли, что чувствует странное умиротворение. Здесь, в операционной, среди крови и боли, были порядок, ясность и смысл.
Когда последний шов был наложен, а пациент, все еще под наркозом, переведен в реанимацию, доктор Прошина сняла окровавленные перчатки и вышла вслед за мужем в предоперационную. Он сидел на скамейке, устало откинув голову к стене. Глаза его были закрыты.
– Дима, – тихо позвала Катя, садясь рядом.
Военврач открыл глаза и посмотрел на нее. Взгляд его оставался тяжелым, но в нем уже не виднелась та ледяная злость, что после разговора с Романцовым. Была усталость и какая-то спокойная грусть.
– Знаешь, – сказал он тихо, – я сейчас думал... Этого парня, лейтенанта, зовут Илья. Ему двадцать четыре. Только недавно из командного училища. И таких, как он, – сотни. Денис Жигунов спасал таких же. Каждый день. Годами. И теперь он сидит в камере за то, что хотел, чтобы осиротевшая девочка вновь обрела семью и будущее. Где справедливость, Катя?
– Я не знаю, Дима, – честно ответила она. – Я только знаю, что мы должны что-то сделать. Гардемарин – наш друг.
– Сделаем, – Дмитрий взял ее руку в свою, все еще холодную после операции. – Обязательно. Как только выкроим свободное время, я позвоню в Москву. Напишу рапорт. Подключу всех, кого смогу.
Они сидели так несколько минут, молча, чувствуя тепло друг друга. Где-то в коридоре зазвучали шаги – новая партия раненых.
– Пойдем, – сказала доктор Прошина, вставая. – Там, кажется, еще один тяжелый.
Дмитрий кивнул, поднялся и, на секунду задержавшись, поцеловал жену в висок.
– Спасибо, что ты у меня есть, – прошептал он.
– И ты у меня, – ответила она. – Пошли. Работа ждет.
Багрицкий, увидев Соболева, окаменел. Внутри всё перевернулось от ненависти. Он с трудом проглотил обед и поспешил к себе в кабинет, где тут же сел за рапорт. Клим Андреевич застучал по клавиатуре, глядя в монитор служебного ноутбука. Текст он уже набросал в голове, пока шёл через двор госпиталя, матеря про себя Соболева, его жену и всю эту проклятую командировку.
«Прошу оставить меня в расположении прифронтового госпиталя ввиду новых открывшихся обстоятельств уголовного дела, связанного с мошенничеством со страховками и фальшивыми ранениями». Он перечитал написанное и добавил: «Получены оперативные данные, указывающие на причастность некоторых лиц, проходящих службу в указанном учреждении, к противоправной деятельности».
Начальство в Москве удивится. Ещё вчера он согласился вернуться обратно. Но Багрицкий умел объяснять. Главное – вовремя подогнать фактуру под нужную версию. А фактура будет. Он сам её создаст. Перед глазами снова встало лицо Соболева. Этот взгляд – спокойный, уверенный, презрительный. Майор смотрел на него как на пустое место. Ни страха, ни уважения. Будто это не его лучшего друга взяли с поличным.
– Посмотрим, как ты запоешь, – процедил Багрицкий сквозь зубы. – Организация преступного сообщества, соучастие, покрывательство...
Следователь встал, подошёл к окну. Там, в хирургическом корпусе, работал Соболев. Резал, зашивал, спасал. Народный герой. А его, Багрицкого, тут никто не любит. Смотрят волком, шепчутся. Ничего. Он им покажет. Он поклялся себе, что доведёт это дело до конца. Чего бы это ни стоило. Даже если придётся перекопать весь госпиталь, перетрясти каждую историю болезни, найти тех, кто согласится дать показания. А если не согласятся – значит, у них рыльце в пушку. Значит, все они тут заодно.