Прошло несколько томительных минут. Глафира и Марья стояли в коридоре приёмного покоя, боясь лишний раз вздохнуть. Марья теребила краешек платка, то и дело поправляла узелок с вещами, который казался ей теперь единственным доказательством того, что она здесь не просто так, что она мать и бабушка.
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/aaW93VMz9TN2ZnzY
Глафира поглядывала на лестничный марш, по которому должна была спуститься Тося, и чувствовала, как сердце колотится где-то у самого горла. Вчерашний день, ночь в Подгорном, утренняя ссора с Павлом — всё это смешалось в один тягучий, тяжёлый комок, но сейчас, в ожидании встречи, комок этот начал понемногу таять.
Наконец, появилась Тося. Выглядела она не лучшим образом: бледная, с тёмными кругами под глазами, но когда увидела тётку, лицо её осветилось слабой улыбкой.
— Тёть Глаш... Спасибо за всё… — прошептала она и вдруг, заметив стоящую позади Марью, замерла. — Мама?
Марья шагнула вперёд, и узелок выпал из её ослабевших рук.
— Тосенька... Доченька... Прости меня, мамку твою непутёвую, прости, если сможешь...
Она рухнула на колени перед дочерью и зарыдала, закрыв лицо руками. Тося смотрела на неё, и в глазах её тоже стояли слёзы.
— Мам, ты чего... Мам, встань... — Она бросилась поднимать мать. — Мамочка, я не обижаюсь...
Глафира стояла в стороне, чувствуя, как ком подступает к горлу. Даже суровая нянечка, проходившая мимо, промокнула глаза краешком рукава.
— Ну будет, будет вам, — наконец сказала Глафира, подходя и поднимая Марью. — Радоваться надо, а вы сырость развели. Ты лучше скажи, Тоська, как мальчонка-то? Как назвала?
Тося вытерла слёзы, улыбнулась уже шире, счастливее.
— Всё хорошо с сыночком моим, здоров. Врачи говорят, богатырь. А имя... — Она замялась, взглянула на мать. — Я хотела вас спросить. Думаю, может, в честь отца назвать – Павлом? Может, отец смягчится тогда, примет внука? Мне очень больно, что не хочет он его принимать.
Марья покачала головой.
— Не надо в честь отца, дочка. Не заслужил он. Пусть у малыша своё имя будет.
— А я бы предложила, — подала голос Глафира, — назвать его Иваном. Имя хорошее, крепкое, старинное.
Тося посмотрела на мать, та кивнула.
— Ванюша... — попробовала имя Тося. — Ваня. Не знаю, может быть, Ваней назову. Я подумаю, время ещё есть.
В коридоре появилась медсестра:
— Волкова, кормить скоро. Давайте, бабушки, заканчивайте разговор, чай, не последний раз видитесь.
Марья протянула дочери узелок.
— Тут я тебе, Тосенька, передачку собрала.
Мать вытащила свёрток, развернула дрожащими руками. Там лежали крошечные вязаные пинетки розового цвета, чепчик и кофточка в мелкий красный узор.
— Это я связала и сшила, когда ты говорила, что Надюшку ждёшь. Думала, для девочки. А оно вон как вышло. Но Ванюше тоже сгодится, пинеточки тёпленькие, мягкие.
Тося прижала вещи к груди.
— Спасибо, мамочка.
— Ну, всё, нам пора, дочка, нас и так люди добрые пустили в не приёмные часы… Я к тебе буду приезжать, Тосенька. К тебе и Ванюше. Даже если отец будет против, всё равно приеду. Ты уж не гони меня.
— Как же я тебя прогоню, мамочка, ты что? — улыбнулась Тося. — Приезжай, я буду очень рада.
— Очень хочется на мальчонку глянуть, - сказала Глафира. – Жаль, что нельзя его сегодня увидеть. На кого он хоть похож, Тося?
— Точно не на меня, - тяжело вздохнула Тося.
— Плохо… - покачала головой Марья. – Будешь смотреть на сына и вспоминать его отца, человека, который тебя обманул, предал…
— Да не буду я его вспоминать, мам! – в сердцах воскликнула Тося.
— Всё, Волкова, марш в палату! – строго приказала медсестра. – Здесь роддом, а не дом отдыха.
— Ну, всё, мамочка, тётя Глаша! – Тося подошла к ним по очереди, обняла, расцеловала. – Вы завтра не приезжайте, теперь у меня всё есть, а вам сюда тяжело добираться, дорога заснеженная… Ох, мама, если бы ты знала, с какими приключениями мы с тётей Глашей добирались до роддома…
— Да уж знаю, рассказала она мне… - тихо ответила мать.
— Волкова! Ты ещё здесь? – прикрикнула медсестра.
— Бегу! – ответила Тося, развернулась и быстрым шагом, насколько могла, пошла по коридору. – Не приезжайте завтра! – повторила она, обернувшись к матери и тётке.
— Тётя Глаша! – вдруг окликнула её Тося, поднявшись на несколько ступенек по лестнице. – А вы не знаете, как зовут того таксиста, который нас вчера сюда довёз?
— Знаю, Тося. Сергеем его звать. Я не просто так имя его спросила, молиться я за него буду…
— Хорошее имя! Я решила: сына Сергеем назову!
Глафира и Марья переглянулись.
— Сергеем? — переспросила Марья. — А почему Сергеем?
Тося придержала рукой распахивающийся больничный халат и, не глядя на мать, ответила:
— А почему бы и нет? Имя красивое, мне нравится. И потом... — она запнулась, но продолжила твёрже: — Я сегодня думала про того таксиста. Он ведь нас не оставил в беде, не отказался довезти. Он за нас, за чужих людей, переживал, нёсся по этой метели, сам, небось, боялся до смерти. А я ему даже спасибо толком сказать не успела. И потом... — она перевела дыхание, — я подумала: если моего сына назвать Сергеем, то у него будет такой же добрый ангел-хранитель, как этот таксист. И ещё... — голос её дрогнул, — может быть, когда-нибудь тот таксист узнает, что в честь него мальчика назвали, наверняка, ему будет приятно.
Глафира молчала, глядя на племянницу с удивлением и гордостью. Марья прижала руки к груди.
— Тосенька... — только и смогла вымолвить она.
— Волкова! — снова раздался строгий голос медсестры. — Я кому сказала? В палату! Быстро!
— Иду, иду! — Тося уже почти скрылась на лестнице, но обернулась и крикнула: — Сергеем назову! Серёженькой! Слышите?
И убежала, оставив мать и тётку стоять в приёмном покое с мокрыми глазами.
— Ну, знать, внук у меня – Серёженька… - улыбнулась сквозь слёзы Марья.
Женщины оделись в свои тулупы и вышли на крыльцо роддома. Метель действительно утихла, снег падал редкими крупными хлопьями, и сквозь низкие облака пробивалось бледное зимнее солнце. Мороз пощипывал щёки, но дышалось легко и радостно.
Они побрели по заметённым тротуарам в сторону остановки, а за спиной, в окне второго этажа, мелькнул белый платочек — Тося махала им рукой, прижимая к себе другой рукой маленький свёрток, в котором тихо посапывал Серёжа, новый человек на этой земле, которому ещё только предстояло узнать, как много людей его любят.
— Серёженька... — прошептала Тося, протягивая руку и осторожно касаясь пальцем крошечной щёчки. — Сыночек мой... Всё у нас с тобой будет хорошо… А ты расти, сынок. Расти и силу набирай.
Сын во сне наморщил носик, чмокнул губами и снова затих. Тося смотрела на него и не могла насмотреться. Всё, что было до этого — боль, страх, метель, бесконечная тряска в тракторе, — всё ушло, осталось где-то далеко. Теперь был только он, маленький, беззащитный, родной.
Марья и Глафира тем временем добрались до автобусной остановки.
— Ну, куда теперь? Как дальше жить думаешь? – спросила Глафира.
Марья задумалась, закрывая лицо от ветра.
— Не знаю, Глаша. Поеду домой, а там – будь, что будет…
— Не боишься гнева мужниного?
— Боюсь, ещё как боюсь… А что мне остаётся делать?
— Поехали ко мне, в Заречье. Ты же вчера не против была.
— Не хочу я окончательно рвать с мужем, а ежели я к тебе уеду, то назад пути мне точно не будет.
— Ох, нерешительная ты, Марья, - покачала головой Глафира.
— Какая есть. Может, если больше во мне решимости было бы, то и отношения с Павлом по-другому складывались…
— Точно решила – не едешь со мной? Я бы на твоём месте проучила Павла. Недельку бы один пожил, с хозяйством поуправлялся – совсем бы по-другому запел. Потом бы приехал за тобой и умолял вернуться.
— Павел на поклон никогда не пойдёт. Возвращаюсь я домой, Глаша, - помрачнела Марья. – Спасибо тебе. За всё спасибо.
— Да будет тебе, — смутилась Глафира.
Нужный автобус подошёл быстро, Глафира и Марья с удовольствием забрались в тёплый салон. Какое-то время ехали молча, каждая думала о своём. Глафира смотрела на проплывающие мимо заснеженные улицы, на людей, спешащих по делам, и чувствовала, как усталость разливается по всему телу тяжёлым, свинцовым теплом.
— Глаш, — негромко позвала Марья. — А ты как думаешь, может, мне и правда стоит характер показать? Может, уехать к тебе на недельку-другую?
Глафира повернулась к ней, внимательно посмотрела в глаза.
— Я тебе одно скажу, Марья. Сколько себя помню, ты всегда под Павла прогибалась. Всегда его боялась, всегда оглядывалась. А он этим пользовался. Может, и правда пора ему показать, что ты не вещь, не придаток к дому, а жена. Женщина, мать, бабушка.
Марья вздохнула, прикрыв глаза.
— Боюсь я, Глаша. Привыкла я за двадцать лет. Как представлю, что одна, без него... Страшно.
— А ты не одна, — Глафира накрыла её руку своей ладонью. — У тебя теперь внук есть. И Тося. И я тебя не брошу.
Марья благодарно сжала её пальцы.
— Спасибо, Глаша. Ты мне хоть и не родная по крови, но за эти дни роднее самой родной стала. Если бы не ты...
— Ладно, будет тебе… Ты лучше скажи, что надумала-то? Вот приедем сейчас на автовокзал – и разбежимся? Ты в Подгорное поедешь, к Павлу, а я — в Заречье? А дальше что?
Марья долго молчала, теребя край платка. Потом подняла глаза, и Глафира увидела в них твёрдое выражение, которое заметила ещё утром.
— А поеду-ка я с тобой, Глаша, — сказала она решительно. — Поживу у тебя денёк-другой, пока Павел не прочухается. А там видно будет. Если захочет — приедет, поговорим. А не захочет — значит, не судьба нам быть с ним вместе.
— Вот это по-нашему! — обрадовалась Глафира. — Правильное решение, Марья! Молодец! Давно бы так.
— Ох, не знаю, правильно ли, — тут же засомневалась та. — А вдруг он хуже озлобится?
— Пусть злобится, — отрезала Глафира. — Не маленький, переживёт. А ты о себе подумай. О Тосе. О внуке.
— О себе-то я давно думать перестала, - махнула рукой Марья. – Я о Тосе с Серёжей думаю…
— Вот и думай о них! Пашка явно дал понять, что на порог Тосю не пустит с дитём. Значит, останется она жить у меня. А ты? Будешь к нам раз в месяц приезжать, чтобы с внуком понянчиться? Нет уж, лучше живи с нами, помогай внучкА воспитывать.
— А что, верно ведь! — подхватила Марья, и в глазах её впервые за долгое время блеснул живой, тёплый огонёк. — Лучше я буду с внуком нянчиться, чем мужнины крики каждый день терпеть.
Глафира довольно кивнула, поправила съехавший набок платок и откинулась на спинку сиденья, чувствуя, как вместе с теплом в душу закрадывается спокойствие.
— Вот и хорошо. Значит, дома у меня нынче людно будет: ты, я, Тося с Серёжкой. — Она усмехнулась. — Павлу-то, небось, тоскливо одному в избе оставаться, без бабьей заботы.
— Тоскливо, — тихо согласилась Марья, в её голосе не было привычной жалости к мужу. Была какая-то новая, непривычная для неё самой твёрдость. — Пусть поскучает. Может, и правда, Глаш, одумается. А не одумается — так тому и быть. Не век же мне прыгать перед ним на цыпочках и прощения за всё на свете вымаливать.
— Только путь до Заречья нам предстоит трудный, - предупредила Глафира. – Автобус до нашей деревни не доходит, километра четыре придётся шагать по глубокому снегу.
— Ничего, сдюжу. Мой путь в жизни никогда лёгким не был, - задумчиво произнесла Марья.
Автобус мягко покачивало на укатанной снежной дороге. За окнами потянулись окраины райцентра, низкие деревянные дома с сугробами до самых окон, редкие прохожие, кутающиеся в воротники.
— А ведь как жизнь повернулась, — проговорила Глафира. — Недавно я совсем одинока была, а теперь – и Тоська, и Серёжа… И не думала я, что мы с тобой, Марья, породнимся по-настоящему.
— Ты прости меня, Глаш, ежели я раньше какой не такой была. В те редкие встречи, когда мы к тебе с Павлом приезжали, я ведь всегда на его сторону вставала, ежели он начинал тебя в чём укорять. Ох, батюшки мои, всю жизнь жила, как во сне. Боялась из этого сна вынырнуть, да вот, наконец, вынырнула.
— Лучше поздно, чем никогда, - ответила Глафира.
На автовокзале они просидели два часа в ожидании автобуса, шедшего в сторону Заречья.
— Ну, точно решила, Марья? – спросила Глафира, подходя к окошку, чтобы купить билет. – Спустя полчаса автобус на Подгорное пойдёт.
— Нет, Глаша, с тобой я еду, если ты ещё не передумала к себе меня звать.
— Два билета до Гостеевки, - сказала Глафира кассирше.
Получив билеты, Глафира поторопила Марью:
— Ну, пойдём скорее самые удобные места в автобусе занимать. Нам с тобой потом ещё от Гостеевки четыре километра пешком топать. Я сзади сидеть не люблю, там укачивает, лучше поближе к водителю садиться – там и тряски такой нет, и бензином не так воняет.
— А я вообще на автобусах ездить не люблю. Вот мы с Пашей всегда к тебе на лошадке приезжали…
— Давай сейчас не будем думать о Паше, - перебила Глафира. – Пусть он сам о себе думает.
Марья замолчала, но мысли о муже не выходили из её головы. Правильно ли она поступает? Что будет дальше? Вопросов было много, а ответов – ни одного.
— Да будет тебе голову ломать, — словно прочитав её мысли, сказала Глафира, устраиваясь на сиденье поближе к водителю. — Надумаешь ещё — умная баба всегда обратно дорогу найдёт. А пока едем, гляди в окно да отдыхай. Вон красота-то какая!
Марья прильнула к холодному стеклу. За окнами автобуса тянулись бескрайние белые поля, перелески в снежных шапках, изредка попадались деревеньки с дымками над трубами. Где-то там, за этими полями, остался Павел, осталась её прежняя жизнь. А впереди — неизвестность, которая больше всего на свете пугала Марью.
Автобус сильно трясло на ухабах. Марья задремала под мерный гул мотора, и ей приснилось, что она молодая бежит по летнему лугу босиком, а трава щекочет ноги, и солнце такое тёплое-тёплое. И кто-то смеётся рядом — звонко, по-детски.
— Марья, просыпайся, приехали! — Глафира трясла её за плечо.
Автобус стоял на импровизированной остановке — просто расчищенный пятачок у дороги с покосившимся указателем «Гостеевка». Женщины вышли, сразу же получив в лицо заряд снега. Вокруг — ни души, только снег, лес вдалеке и узкая лента дороги, уходящая за горизонт.
— Ну, вот и Гостеевка, — Глафира поправила тулуп. — Дальше пешком, Марья. Идти не близко, спешить мы не будем, чтобы все силы в самом начале пути не растерять.
Они двинулись по узенькой тропинке. Идти было тяжело, ноги иногда проваливались выше колена. Тишина стояла необыкновенная, только где-то далеко в лесу ухнула сова, да ветер сдувал позёмку.
— Холодно, Глаш, — поёжилась Марья, кутаясь в платок.
— Давай прибавим шагу, чтоб согреться, — отозвалась та. — Давай, не отставай, я тоже задубела.
Они прошли чуть больше половины пути и оказались на широкой дороге, прочищенной трактором.
— Ну, Макарыч! Ну, молодец! – причмокнула Глафира. – Ты глянь-ка, дорогу почистил! Ну, теперь нам идти с тобой будет гораздо веселее!
— Макарыч – это тот самый, который вчера вас с Тосей вёз?
— А кто ж ещё? В нашей деревне только у Макарыча трактор имеется!
— Отблагодарить бы его нужно, - сказала Марья. – Если бы не он… Ох, Тоська моя… - прослезилась Марья.
— Ну, полно тебе слёзы лить. Главное, что всё хорошо закончилось. Радоваться надо, а не плакать! И внук у тебя какой родился – богатырь!
Сзади послышался рёв мотора. Глафира обернулась и увидела трактор.
— Эй, бабоньки! Подвезти вас? – весело крикнул тракторист.
— Макарыч! — удивилась она. — Ты как здесь оказался? Что ж тебе не сидится-то в такую погоду?
— Да вот, — Макарыч широко улыбнулся, оголяя щербатые зубы. — По делам ездил в Гостеевку. А ты, Глафира, куда пропала? Я заходил к тебе вчера вечером, чтобы узнать – что да как, гляжу – света в окнах нет. Походил я вокруг дома – никого, даже все следы утренние напрочь замело. Думаю – уж не стряслось ли что с Тоськой? Ты скажи – как она?
Женщины торопливо уселись в трактор.
— Всё хорошо с Тоськой! – воскликнула Глафира. – Мальчишку-богатыря она родила. Всё хорошо только благодаря тебе, Макарыч.
— А я вчера ключ от сарая твоего нашёл, за домом он у тебя на гвоздике висит. Покормил я твоих курочек, что ж, думаю, без хозяйки голодные они сидеть будут.
— Вот спасибо, Макарыч. Ну, ты просто не человек, а золото! А это Марья, мать Тосина, — Глафира кивнула на спутницу.
— Спасибо вам большое за дочку мою, - Марья в порыве чувств чуть не бросилась обнимать тракториста. – Глафира мне всё рассказала. Вы очень добрый человек, отзывчивый…
— Да будет вам, бабы! Что ж вы захвалили-то меня? – смущённо отмахнулся Макарыч. – Я ведь так и нос задрать могу!
— Как мне вас отблагодарить? – не унималась Марья.
— Да не нужно никакой благодарности, я же по-соседски помог…
— Нет, Макарыч, ты скажи, что хочешь? – серьёзно спросила Глафира. – Может, настоечки моей?
— Настоечки? – почесал затылок мужик. – Настоечки можно. Я бы не отказался от твоей настоечки – ух, хороша! Только прятать мне её придётся, ты же знаешь бабку мою сварливую – не даёт она мне даже стопочку пропустить. Я ей говорю: «Танечка, да я же только горлышко промочить, я с этой стопочки не запьянею даже». А она мне: «Нет, только по праздникам!»
Доехали до дома Глафиры, который располагался в самом конце улицы.
— Ну, что, Макарыч, зайдёшь за настойкой-то? – спросила она.
— Нет, Глаша, я к тебе завтра загляну, когда Танюха моя в магазин уйдёт. Сегодня не получится у меня настоечку в доме припрятать.
К калитке подбежали собаки и залаяли на незнакомую Марью, но Глафира прикрикнула на них, и те замолкли, завиляв хвостами.
— Заходи, Марья, теперь ты тут гостья дорогая, - Глафира с трудом открыла калитку, которую за время её отсутствия прилично замело снегом.
В доме, который не топился больше суток, было очень холодно. Глафира быстро растопила печь. Марья сидела на лавке, кутаясь в тулуп и глядя, как пляшут языки пламени за печным окошечком.
В доме постепенно становилось теплее, становилось теплее и на душе, обе женщины чувствовали, как отпускает напряжение последних дней.