Глафира умылась прохладной водой из рукомойника, чувствуя, как сонливость отпускает, а вместе с ней приходит ясность мысли.
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/aaRnaJgFmBqFJBpI
— Ну что, Марья, — сказала она, вытираясь холщовым полотенцем. — Точно решила ты? Поедешь со мной к Тоське?
— Поеду, — твёрдо ответила Марья. — Даже раздумывать не стану. Пусть Павел делает, что хочет. Укажет мне на дверь, значит, тому и быть.
Она подошла к двери в комнату, приоткрыла её, заглянула. Оттуда доносился храп, Павел спал, повернувшись к стене.
— Спит, — шепнула Марья. — И хорошо. Не стану его будить, чтобы криков его не слышать, чтобы не видеть его перекошенное от злости лицо.
— Смелая ты, Марья, если честно, не думала, что ты такая, - кивнула Глафира.
— Нет, я не смелая, просто сил уже нет терпеть.
— А если он и правда на дверь тебе укажет, не пожалеешь?
Марья задумалась на мгновение.
— Может, и пожалею… - вздёрнула она плечами. – Двадцать лет мы всё-таки с братцем твоим прожили. Привычка…
— А как же вещи? Как же хозяйство? — спросила Глафира.
— А что хозяйство? Пусть Павел сам с хозяйством управляется. А вещи... Возьму сперва самое нужное, остальное потом заберу, когда снег сойдёт. Сейчас-то много на себе не утащишь.
Марья говорила решительно, но Глафира видела, как дрожат у неё руки, когда она завязывала узел с вещами для Тоси. Видела, как то и дело останавливается взгляд на знакомых предметах, на вышитых ею же занавесках, на фотографии в рамке, где они с Павлом молодые, только поженившиеся.
— Тяжело тебе, Марья, — тихо сказала Глафира.
— Тяжело, — не стала отпираться та. — Двадцать лет, Глаша, не шутка. Прикипела я к нему, хоть и дуб бесчувственный. И он ведь не всегда таким был. Раньше, когда Тоська маленькая была, он и смеялся, и на руках её носил, и сказки читал, когда у неё животик болел… Ко мне-то он никогда особой ласки не проявлял. Не любил, значит… - опустила голову Марья.
— А ты его? – после паузы спросила Глафира.
— А я… я по любви замуж вышла… - горько вздохнула Марья. – Может, и Паша меня любил когда-то, просто стеснялся чувства проявлять… Эх, что теперь об этом говорить, Глафира, раз даже Тоська с внуком стали ему не нужны? Совсем у Паши крышу сорвало…
— Сорвало — не то слово, — покачала головой Глафира. — Ты прости меня, Марья, что я так о твоём муже говорю. Негоже мне, сестре, брата ругать. Но не могу я молчать, когда вижу такую несправедливость.
— Да уж чего уж там, — махнула рукой Марья. — Ты правду говоришь, Глаша. И я молчать больше не буду. Собирайся, поедим наскоро и пойдём. Автобус мимо Подгорного в шесть утра идёт, надо успеть.
Завтрак был нехитрым – яйца всмятку и ломоть хлеба. Ели молча, только изредка переглядываясь.
— Может, огурчиков солёненьких открыть? – предложила хозяйка.
— Нет, Марья, я не хочу. Вот Тоська, когда беременная ходила, ела солёные огурцы вприкуску со всем, с чем только можно. Она у меня все огурцы поела!
— Ох, Глаша, что ж у тебя и огурчиков солёных не осталось?
— Нет, не осталось, Тоська все извела! – усмехнулась Глафира.
— Сейчас возьмём с собой хотя бы две баночки, ты сиди, а я быстренько в погреб сбегаю.
— Не нужно, Марья, тяжело будет нести. Нам бы собственные ноги с тобой унести, там снега выше колена! Идти невыносимо, у меня всё тело ломит после вчерашнего.
— Ох, как же без огурчиков-то?
— Обойдёмся. Тоське они теперь точно не нужны. Ничего, потерпим без огурчиков. У меня помидоры солёные остались – Тоська на них не слишком налегала. Капустка квашеная есть, икра кабачковая…
Глафира присела на лавку у окна. За мутным стеклом было темно, деревня ещё спала, укутанная тяжёлым снежным одеялом, лишь где-то далеко, на краю, залаяла собака.
— Марья, — негромко позвала Глафира, - А ты не боишься, что Павел, как проснётся да хватится тебя, в роддом приедет? Он же догадается, где ты…
— Ну, приедет – и хорошо.
— Чего хорошего-то? Устроит ещё там скандал при всём честном народе, Тоську позорить станет.
Марья замерла на мгновение, распрямилась. Лицо её, освещённое тусклым светом керосиновой лампы (электричество в селе из-за непогоды давали с перебоями), стало жёстким.
— Пусть только попробует, — сказала она тихо, но с такой сталью в голосе, что Глафира невольно поёжилась. — Я ему тогда, Глаша, все глаза выцарапаю. Я двадцать лет молчала, терпела, а за Тоську и за внука — зубами грызть буду.
— И то верно, — кивнула Глафира. — Мать — она за детей кого хочешь порвёт. Ладно, давай собираться. Скоро уже выходить.
Одевались молча, быстро, стараясь не шуметь. Натянули валенки, поверх фуфаек — тяжёлые тулупы, повязались пуховыми платками так, что только глаза остались. Марья подхватила узелок с вещами для Тоси.
У двери Марья остановилась, оглянулась назад, в полумрак избы. Взгляд её снова задержался на фотографии, где они с Павлом стояли рядышком, молодые и счастливые. Помедлив секунду, она решительно отвернулась и шагнула в сени.
— Стоять! Куда собрались, бабы? – услышала она грубый оклик.
Марья медленно обернулась. В коридоре стоял Павел — заспанный, взлохмаченный, в нательной рубахе и заштопанных штанах.
— А ну стоять! — повторил он. — Куда это вы намылились? Марья, ты куда?
Марья замерла, но лишь на мгновение. Потом нашла в себе силы и сказала спокойно, даже с каким-то вызовом:
— К дочери иду, Паша. К Тоське. И к внуку нашему.
— Я ж тебе вчера сказал: не смей! — заорал он, делая шаг вперёд. — Не смей к ней ходить! И ты туда же? Позорить меня на всё село решила?
— Это не позор, Паша, — Марья говорила тихо, но твёрдо. — Это внук наш. Наша кровь. И я хочу его увидеть. И Тоську хочу увидеть. Я мать… Я теперь не только мать, но и бабушка! Пойми ты, наконец!
— Мать? — Павел усмехнулся. — Плохая ты мать, раз вырастила дочку, которую всё село обсуждает. Никогда я не думал, что Тоська меня опозорит! Никогда я не думал, что станет она… - Павел произнёс грязное ругательное слово.
Он не договорил — Глафира шагнула вперёд и залепила ему звонкую пощёчину.
Павел отшатнулся, прижал ладонь к щеке, глядя на сестру с изумлением.
— Ты... ты что, Глашка? Совсем с ума сошла?
— Это ты сошёл с ума, Павел! — Глафира стояла перед ним, разъярённая, забыв про страх. — Как ты смеешь так о родной дочери говорить? Как смеешь Марье запрещать видеть её и внука? Ты кто такой, чтоб судить? Ты, который сам... сам...
Она запнулась, не находя слов, а Павел вдруг побледнел и отступил на шаг.
— Что — сам? — спросил, низко склонившись над Глафирой.
Глафира посмотрела на него в упор и сказала то, что давно хотела сказать, но не решалась:
— Мне всё про тебя известно, братец. Ты вспомни, Паша, как ты в молодости гулял. Вспомни, сколько девок за тобой бегало. И вспомни, чем те гулянки кончались. Ты сам-то безгрешным себя считаешь?
Павел побелел ещё больше, даже губы побелели.
— Замолчи, Глашка, — прошептал он.
— Не замолчу! — Глафира уже не могла остановиться. — Ты дочь родную выгнал, а сам... Сам-то каков? Я знаю, Павел, я всё знаю. И про Нинку Дронову знаю, и про Катьку Зотову. Ты от них бегал, как черт от ладана, когда они к тебе с животами приходили. И от отцов их бегал, чтобы они тебя не поколотили.
— Замолчи! — заорал Павел. – Ты чего разошлась-то, Глашка?
— Правда, Паша, она рано или поздно всё равно на свет выходит. Не совестно тебе? Нет? И Нинку, и Катьку родители в итоге в больницу отвезли, там им всё сделали, девки как новенькие стали, да не совсем… Нинка после этого так и не смогла детишек иметь. Не жалко тебе бабу, а? Это ты её оставил бездетной, ты, Паша! – Глафира ткнула кулаком в грудь брата. – А ты хоть представляешь, что такое для бабы – детишек не иметь? А я представляю, Паша. На своей собственной шкуре я это горе испытала!
— Ненормальная ты баба! – фыркнул Павел и хотел уйти в дом.
— Нет уж, Паша. Теперь я договорю до конца, раз пошёл такой разговор… Мало того, что ты Нинку бездетной оставил, так ещё и родную дочку заставлял от дитя отказаться! Ничего в тебе человеческого нет, Паша! Я даже знаться с тобой не хочу!
— Ну, и не знайся! Вот напугала-то!
— А с кем ты останешься, Паша? Дочку с внуком ты не принимаешь, Марью тоже из дому хочешь погнать за то, что она к Тоське собралась. Ты оглянись вокруг, Паша, ты же один остаёшься!
— Может, оно и к лучшему! Проще мне будет без вас, глупых баб! – ответил Павел с вызовом.
— Э-э, нет, милый. Это ты сейчас так говоришь, когда ещё не успел один пожить. Одиночество – это мука, поверь мне… Знаешь, я тебе очень благодарна, что ты Тоську ко мне привёз, с ней моя жизнь изменилась. Когда Тоська появилась в моём доме, я жить начала, а не тлеть. И эту девчонку я никому в обиду не дам! Ясно тебе, горе-отец?
В небольшом помещении повисла глухая тишина.
Марья стояла, бледная, прижав руки к груди, и смотрела то на мужа, то на Глафиру.
— Глаша... — прошептала она. — Это правда?
— Правда, Марья, — Глафира выдохнула и вдруг почувствовала, как силы оставляют её. — Не хотела я тебе говорить, не хотела бередить старое. Но пусть он помнит, что не ему Тоську судить. Или мужикам гулять направо и налево можно, а, Паша?
Павел стоял, вцепившись в дверной косяк, и молчал. Молчал долго, тяжело дыша. А потом вдруг развернулся и ушёл в комнату, с грохотом захлопнув за собой дверь.
Марья посмотрела на закрытую дверь, потом на Глафиру, и по щекам её потекли слёзы.
— Батюшки мои... — прошептала она. — Глаша, а я и не знала о его похождениях в молодости. Когда же он успел? Мы же с ним поженились молодыми совсем: мне 19 было, ему – 21.
— Да вот, успел. Как со службы вернулся, так ударился в гулянки. А с тобой-то, помнится мне, недолго он гулял. Месяца три – и в ЗАГС потащил.
— Даже трёх месяцев мы не гуляли… - вздохнула Марья. – Если бы я знала тогда про тех девушек… про Нину и Катю, то ни за что бы за него не пошла…
— Марья, прости меня, — Глафира обняла её. — Не хотела я тебе боль причинять. Но сил моих больше нет молчать, глядя, как он Тоську топчет. Пусть знает, что не ему камни в неё бросать.
— Это даже хорошо, Глаша, что я узнала правду о своём муже. Жаль только, что так поздно…
Марья заплакала, уткнувшись Глафире в плечо, а та гладила её по спине и шептала:
— Ничего, Марья, ничего... Всё образуется. Вот увидишь, всё к лучшему. Пойдём, пойдём скорее, пока он не вышел.
Улица встретила их колючим морозцем и хрустом свежего снега под ногами.
— Ты как, Марья? — спросила Глафира, когда они вышли за калитку. — Идти-то сможешь?
— Смогу, — Марья вытерла слёзы рукавицей, поправила платок. — Я теперь всё смогу, Глаша. Всё смогу.
Шли они медленно, с трудом вытаскивая ноги из глубоких сугробов. Тропинку, по которой вчера шла Глафира, давно замело.
Дышать было тяжело, морозный воздух перехватывал дыхание, но обе женщины упрямо брели вперёд, к остановке. Глафира шла первой, прокладывая путь, за ней, тяжело дыша, поспевала Марья.
— Ничего, Глаша, — сипела она из-под платка, — дойдём. Не в первый раз. Главное, чтобы автобус пришёл.
Глафира шла и переживала: «Правильно ли я сделала, что всё рассказала? Может, не стоило? Может, надо было промолчать? Но ведь правда – она всегда правда. И если Марья теперь по-другому на мужа посмотрит — что ж, значит, так тому и быть. Нечего жить во лжи».
На остановке уже стояло несколько человек, кутающихся в тулупы, шапки-ушанки и платки. Все поглядывали на дорогу — не видно ли автобуса. Глафира и Марья встали в сторонке, чтобы не привлекать к себе внимания. Внимание к семье Волковых в последнее время и так было чрезмерным.
— Замёрзла? — спросила Глафира.
— Нет, — отозвалась Марья. — Мне сейчас тепло, Глаша. Странно, но тепло. Как будто гора с плеч свалилась. Я ж всю жизнь под него подстраивалась, всю жизнь боялась слово поперёк сказать. А сейчас... Сейчас мне дышать легче стало. Понимаешь?
— Понимаю, — кивнула Глафира. — Ещё как понимаю.
Автобус показался из-за поворота — жёлтый, заляпанный грязью, он медленно полз по плохо расчищенной трактором дороге. Люди зашевелились, засобирались.
— Едет, — сказал кто-то. — Ну, наконец-то, едет. Значит, не отрезано наше село! А я-то уж думал, что до апреля нам отсюда не выбраться.
Автобус остановился, двери с шипением открылись, выпуская клуб пара. Глафира и Марья вошли, уселись на свободные места. Автобус тронулся, покачиваясь на ухабах.
Глафира смотрела в окно на проплывающие мимо дома сёл и деревень, на заметённые снегом огороды, на редкие фигуры людей, спешащих по своим делам. И думала о том, что жизнь — удивительная штука. Ещё вчера утром она и представить не могла, что этот день так всё переменит.
А Марья сидела рядом, сжимая в руках узелок с вещами для Тоси и малыша, и смотрела перед собой остановившимся взглядом. О чём она думала — Глафира не знала. Но чувствовала, что в этой женщине что-то надломилось, а что-то, наоборот, окрепло.
— Глаша, — вдруг сказала Марья. — Я всё думаю – выбрала ли Тоська имя для мальчонки? Она же Надюшку ждала, а тут парень родился.
— Выберет, — отозвалась Глафира. — Если совета у нас спросит - поможем. Как увидим малыша, на ручки возьмём — и сразу имя само придумается.
— А если Павел опять станет... — начала Марья и осеклась.
— А что Павел? — Глафира пожала плечами. — Павел пусть сам с собой разбирается. А мы с тобой сейчас к Тоське едем. К Тоське и к её сыну. К твоему внуку, Марья. И это сейчас самое главное.
Марья улыбнулась — впервые за всё утро.
— Правда твоя, Глаша. Тося и внук для меня – самое главное. Спасибо тебе, что глаза мне открыла.
Автобус ехал по заметённой дороге, увозя их всё дальше от Подгорного, от Павла с его вечным недовольством и скандалами. А впереди был райцентр, роддом, Тося и маленький человечек, который только вчера появился на свет и которому ещё только предстояло узнать, как много людей его любят — даже тех, кто его ещё ни разу не видел.
Глафира откинулась на спинку сиденья, прикрыла глаза. Всё тело ныло, голова была тяжёлой, но на душе было светло и спокойно.
«Главное, что мы вчера успели, — думала она. — Главное, что мальчонка здоровый родился. А остальное... Остальное как-нибудь устроится».
И под мерный рокот автобусного мотора она задремала, убаюканная теплом и сознанием того, что всё самое страшное уже позади.
— Глаша! — окликнула Марья, когда они уже подъезжали к райцентру. — Глаша, а как ты думаешь, Тоська обрадуется, что я приехала?
Глафира встрепенулась, услышав слова Марьи сквозь дремоту.
— Обрадуется, Марья. Очень обрадуется. Ты же мать. Кто ж ещё ей нужен сейчас, как не ты?
Марья всхлипнула.
— А если обиду она на меня затаила? Я же столько времени её не навещала, даже писем не писала. Если она меня не простит? Если скажет: «Поздно ты спохватились, мама»?
— Не скажет, — твёрдо ответила Глафира. — Тося у нас добрая, отходчивая. Она поймёт, что не по своей воле ты отдалилась от неё. Уж Тоське ли не знать, каков её отец…
Внезапно автобус остановился.
— Ну всё, застряли! – ударил по рулю водитель. – Эх, совсем чуть-чуть до города не дотянули. Там-то дороги уже хорошие, расчищенные.
— Ничего, сейчас подсобим, откопаем, - крикнул кто-то из мужиков.
Автобус, и правда, откопали общими усилиями. Водитель, молодой, широколицый парень завёл мотор, и старый «пазик», чихая и кашляя, выбрался на накатанную дорогу. Вскоре автобус добрался до конечной точки маршрута – автовокзала, с отставанием от расписания почти на сорок минут.
— Теперь нам до роддома доехать надо, - со знанием дела сказала Глафира. – Вот только я не помню номер автобуса, на который нужно садиться. Ты глянь-ка, вчера только на нём ехала из роддома, а сегодня уже не помню. Видать, слишком я вчера перенервничала с Тоськой…
— Спасибо тебе, Глаша. Спасибо за Тоську! – воскликнула Марья, прижав руки к сердцу.
— Да будет тебе, Марья, - махнула Глафира. – Ты меня вчера уже благодарила, и не один раз.
— Я тебя всю жизнь благодарить буду, Глаша. Вот сколько жить буду – столько и буду благодарить.
— А что благодарить-то? Тоська ведь мне тоже не чужая. Кроме неё и Паши родни у меня нет, - вздохнула Глафира.
— На третий нам, — вспомнила вдруг Глафира. — Автобус номер три, почти до самого роддома идёт. Вон его остановка, через дорогу.
Они вышли на заснеженную площадь, перебежали дорогу, втиснулись в подошедший автобус и поехали дальше, через весь райцентр, мимо деревянных домов с резными наличниками и первых пятиэтажек.
— Пора нам, Марья, - резко рванулась с места Глафира. – Задумалась я, чуть нашу остановку не проехали.
Выйдя из автобуса, Глафира почувствовала, что сил у неё совсем нет, после вчерашних приключений тело окончательно отказывалось слушаться её. Да ворот роддома она брела совсем медленно, Марья шла рядом с ней, поддерживая под руку.
— Вы к кому? — строго спросила вахтёрша в окошечке, окинув их подозрительным взглядом.
— К Тоське Волковой, то есть Антонине Павловне Волковой, — выпалила Глафира. — Она вчера родила мальчика. Я тётка ей, а это её мать. Повидать бы нам нашу новоиспечённую мамочку…
Вахтёрша полистала потрёпанный журнал.
— Волкова... Антонина... Есть такая, тринадцатая палата, второй этаж. Передачу оставите, а сами в приёмные часы приходите. Сегодня с четырёх до шести.
— Так мы издалека, — взмолилась Глафира. — Из Подгорного ехали, еле добрались сюда, по таким-то дорогам. Поглядеть бы нам на Тосю хоть одним глазком!
— Правила, гражданочка, для всех одни, — отрезала вахтёрша.
— Если нам до четырёх ждать, то возвращаться домой не на чем будет, - вступила в разговор Марья. – Пожалуйста, разрешите мне повидать дочку, у неё трудные роды были, намаялась она вчера, бедняга.
— Ладно, провожу вас до приёмного отделения, а там уж как медсёстры скажут, - смягчилась вахтёрша, глядя на расстроенные лица Марьи и Глафиры.
Приёмное отделение сияло стерильной белизной. Молоденькая сестричка с пухлыми щеками как раз заполняла карты.
— Вы к кому?
— К Волковой, — снова начала Глафира. — Я тётка, а это мама родная. Приехали издалека, очень повидать нам её надо.
— Но сейчас не положено, - покачала головой девушка.
— Мы знаем, что не положено, но войдите в наше положение, - взмолилась Марья. – Хоть на минуточку пусть она к нам выйдет…
— Хорошо, - ответила медсестра после паузы. – В какой она палате? Я схожу за ней.
— Ох, милая, спасибо тебе большое… В тринадцатой она, - засуетилась Глафира.
— Подождите, я карты до конца заполню, а потом схожу за вашей Волковой, - девушка уткнулась в бумаги.
Марья стояла посреди коридора, вцепившись в узелок с вещами. Руки её дрожали.
— Глаша, — прошептала она. — Я боюсь. Как Тося меня встретит? Как посмотрит на меня?
— Как на родную мать посмотрит, — твёрдо сказала Глафира.
Марья и Глафира замолчали. Медсестра поднялась со своего места.
— Ждите свою Волкову, - сказала она. – Но только недолго! Я, можно сказать, иду вам навстречу, потому что иногородние вы...
Медсестра ушла.
— Что-то нехорошо мне, Глаша, - сказала Марья, утирая пот со лба.
— Ничего-ничего, сейчас Тоську увидишь, вмиг полегчает, - слегка улыбнулась Глафира.