Мы дружим с Катей двенадцать лет. С универа. Вместе готовились к экзаменам, вместе плакали из-за парней, вместе искали первую работу.
Двенадцать лет — это много. Это история.
Но сегодня я смотрела на неё и не узнавала.
Ресторан. Пятница. Девичник — так Катя назвала. Нас четверо: я, Катя, Лена, Маша. Отмечали её повышение.
Катя выбирала ресторан. Дорогой, в центре. Я посмотрела меню заранее — средний чек две с половиной тысячи. Нормально, думала. Раз в месяц можно.
Пришли. Сели. Официант принёс меню.
Я заказала салат и пасту. Тысяча четыреста.
Лена — суп и рыбу. Тысяча семьсот.
Маша — закуску и стейк. Две тысячи двести.
Катя...
Катя заказала устрицы. Потом тартар из тунца. Потом стейк рибай. Потом десерт. И бутылку вина — на всех, сказала она.
Вино — четыре тысячи. Я не пью. Лена за рулём. Маша — бокал максимум.
Катя выпила почти всё сама.
Мы сидели, разговаривали. Катя рассказывала про повышение, про нового начальника, про планы. Мы слушали, кивали, поздравляли.
Принесли счёт.
Официант положил папку посередине стола. Катя взяла, открыла. Посмотрела.
– Так, девочки. Двадцать три тысячи. Делим на четверых — по пять семьсот с человека.
Я моргнула.
– Что?
– Пять семьсот, – повторила Катя. – Ну, округлим — по шесть. На чай оставим.
Я смотрела на неё.
– Катя, я заказала на полторы тысячи.
– И?
– Почему я должна платить шесть?
– Потому что мы делим поровну. Так всегда делают.
– Кто — всегда?
– Все. В компании. Это нормально.
Лена кашлянула.
– Катя, я тоже заказала немного...
– Девочки, – Катя улыбнулась. – Ну что вы начинаете? Это же праздник. Мой праздник. Неужели жалко?
Жалко. Она сказала — жалко.
– Мне не жалко, – сказала я. – Мне непонятно. Ты заказала устрицы за три тысячи. Тартар за две. Стейк за четыре. Вино за четыре. Итого — тринадцать. А я должна платить шесть?
– Ты считала мой заказ?
– Я слушала официанта.
– Это некрасиво.
– Некрасиво — требовать с меня деньги за твои устрицы.
Катя откинулась на стуле. Лицо изменилось.
– Оля. Мы двенадцать лет дружим.
– Именно поэтому я говорю честно.
– Честно? Ты считаешь каждую копейку?
– Я считаю свои деньги. Это нормально.
– Это мелочно.
Лена и Маша молчали. Смотрели в стол.
– Катя, – сказала я. – Давай каждый заплатит за себя. Это справедливо.
– Справедливо? – она засмеялась. – Справедливо — это когда подруги не жлобятся на праздник!
– Я не жлоблюсь. Я плачу за свой заказ.
– А вино?
– Я не пила.
– Но оно стояло на столе!
– И что?
– Ты могла пить!
– Но не пила.
Она смотрела на меня. Глаза злые.
– Знаешь что? – сказала она. – Я всегда знала, что ты такая.
– Какая?
– Жадная.
Жадная. Двенадцать лет дружбы — и жадная.
– Катя. Я заплачу полторы тысячи. За свой заказ. Остальное — твоё.
– Тогда я не буду платить за вино!
– Вино заказала ты.
– Для всех!
– Мы не просили.
Она встала.
– Знаешь что? Я сейчас вызову своего мужа. Он приедет и разберётся!
– С чем?
– С тобой! С твоей жадностью!
– Катя, это смешно.
– Смешно тебе будет!
Она достала телефон. Набрала номер.
– Дима, приезжай. Да, в ресторан. Тут проблема. Меня обижают.
Положила трубку.
– Через пятнадцать минут будет.
Я смотрела на неё.
– Ты вызвала мужа, чтобы заставить меня заплатить за твои устрицы?
– Я вызвала мужа, чтобы он объяснил тебе, как ведут себя нормальные люди.
Лена встала.
– Девочки, может, мы разойдёмся? Я заплачу за себя и...
– Сиди! – Катя указала на стул. – Никто не уходит, пока не решим!
Лена села. Маша сидела молча, бледная.
Я достала телефон. Написала мужу: «Забери меня из ресторана. Адрес такой-то. Скандал».
Ответ: «Еду».
Пятнадцать минут тишины. Катя листала телефон. Лена и Маша переглядывались. Я сидела, смотрела в окно.
Дверь открылась. Вошёл мужчина — высокий, широкоплечий, в кожаной куртке. Катин муж, Дима.
– Что тут происходит?
– Дима! – Катя вскочила. – Она не хочет платить!
– Кто?
– Оля! Она заказала, поела, а теперь не хочет платить!
Дима посмотрел на меня.
– Это правда?
– Нет, – сказала я. – Я готова заплатить за свой заказ. Полторы тысячи. Катя хочет, чтобы я заплатила шесть — за её устрицы, стейк и вино.
Он повернулся к Кате.
– Кать, сколько ты заказала?
– Это неважно!
– Сколько?
– Ну... много. Это же мой праздник!
– И ты хочешь, чтобы девочки за него заплатили?
– Мы делим поровну! Так всегда делают!
– Кто так делает?
– Все!
Он вздохнул.
– Кать. Это не так работает.
– Что?!
– Если ты заказала больше — ты платишь больше.
– Но это же подруги!
– И что? Подруги должны оплачивать твои устрицы?
– Это праздник!
– Твой праздник. Если ты хотела угостить — надо было сразу сказать: «Девочки, я угощаю». А не требовать потом.
Катя смотрела на него. Рот открыт.
– Ты... ты на её стороне?
– Я на стороне здравого смысла.
– Она мне подруга двенадцать лет!
– И ты называешь её жадной, потому что она не хочет платить за твой стейк?
– Это...
– Катя. Сколько ты заказала?
– Тринадцать тысяч... примерно.
– А Оля?
– Полторы.
– И ты хочешь делить поровну?
Молчание.
Дверь снова открылась. Вошёл мой муж, Саша. Осмотрелся, увидел меня.
– Оля? Что случилось?
– Спор о счёте.
– Какой спор?
– Катя хочет делить поровну. Хотя заказала в три раза больше.
Он посмотрел на Катю. На Диму.
– И для этого вызвали мужей?
– Она вызвала, – я кивнула на Катю. – Чтобы он меня «разобрал».
Саша повернулся к Диме.
– Серьёзно?
Дима поднял руки.
– Я уже сказал — Катя неправа.
– Дима! – Катя вскрикнула.
– Кать, хватит. Ты заказала на тринадцать тысяч. Плати тринадцать. Или... – он посмотрел на счёт. – Двенадцать пятьсот. Вино раздели на четверых — это по тысяче.
– Я не пила вино, – сказала я.
– Тогда вино на троих.
– Лена за рулём, – сказала Маша тихо. – Я выпила бокал.
Дима вздохнул.
– Окей. Катя пила вино. Катя платит за вино.
– Это несправедливо! – Катя ударила ладонью по столу.
– Справедливо, – сказал Дима. – Ты заказала — ты платишь. Точка.
Катя смотрела на него. Потом на меня. Глаза мокрые.
– Вы все против меня.
– Мы не против тебя, – сказала я. – Мы за справедливость.
– Справедливость! – она всхлипнула. – Это мой праздник! Моё повышение! А вы считаете копейки!
– Катя, – сказала Лена тихо. – Мы рады за тебя. Правда. Но шесть тысяч — это много. У меня ипотека.
– У всех ипотека!
– Вот поэтому мы считаем.
Катя села. Закрыла лицо руками.
Официант стоял в стороне. Смотрел с ужасом.
Саша подошёл ко мне.
– Сколько ты должна?
– Полторы тысячи.
Он достал кошелёк. Положил две тысячи на стол.
– На чай.
Повернулся к Кате.
– Катя. Мы уходим. Поздравляю с повышением. Но так с друзьями не поступают.
Мы вышли.
На улице — тишина. Холодный воздух. Фонари.
– Спасибо, что приехал, – сказала я.
– Ты в порядке?
– Не знаю. Двенадцать лет дружбы.
– Может, это и не дружба была.
– Может.
Дома сидела на кухне. Думала.
Катя написала через час: «Спасибо, что испортила мне праздник».
Я не ответила.
Лена написала: «Оля, ты была права. Спасибо, что сказала. Я бы не смогла».
Маша написала: «Я заплатила свою часть и ушла. Катя осталась орать на Диму. Кажется, они поругались».
На следующий день — звонок от Кати.
– Оля.
– Да?
– Мы можем поговорить?
– О чём?
– О вчерашнем. Я... погорячилась.
– Погорячилась?
– Ну... может, я была неправа.
– Может?
Молчание.
– Ладно, была неправа. Дима мне объяснил. Долго. Громко.
– И что теперь?
– Я хочу извиниться.
– За что именно?
– За то, что назвала тебя жадной. За то, что вызвала Диму. За... за всё.
Я молчала.
– Оля? Ты простишь меня?
– Не знаю, Катя. Ты двенадцать лет меня знаешь. И назвала жадной — за то, что я не хотела платить за твои устрицы.
– Я была неправа.
– Это показывает, как ты ко мне относишься. На самом деле.
– Оля...
– Мне нужно время.
– Сколько?
– Не знаю. Позвоню, когда буду готова.
Положила трубку.
Прошло два месяца.
Катя написала несколько раз. Извинялась. Предлагала встретиться. Я отвечала коротко: «Пока не готова».
Лена и Маша — общаемся. Без Кати. Они говорят, она изменилась. Стала тише. Внимательнее.
Может быть.
Мама говорит:
– Может, простишь? Двенадцать лет всё-таки.
– Может. Когда пойму, что она правда изменилась.
– А если не изменилась?
– Тогда — нет.
– Это жёстко.
– Это честно.
Саша говорит:
– Ты скучаешь по ней?
– Иногда. По той Кате, которую я знала. Или думала, что знала.
– Может, она всегда была такая?
– Может. Просто я не замечала.
На прошлой неделе встретила её в магазине. Случайно.
– Оля!
– Привет, Катя.
– Как ты?
– Нормально.
– Мы... можем как-нибудь встретиться? По-нормальному?
– Может быть.
– Когда?
– Я напишу.
Она кивнула. Ушла.
Может, напишу. Может, нет.
Двенадцать лет — это много. Но одно слово — «жадная» — перечеркнуло многое.
Не всё. Но многое.
Перегнула я? Отказалась платить за чужой заказ, устроила сцену в ресторане, позволила мужу вмешаться, разрушила дружбу из-за денег?
Или требовать с подруги деньги за свои устрицы — это не дружба, а использование, и отказываться от такого нормально?