Предыдущая часть:
Вера молчала, внимательно глядя на мать. Та даже не моргнула глазом, произнося эти слова, и ни один мускул не дрогнул на её лице. Никто бы никогда не поверил, что эта женщина — её родная мать.
— Куда же мне собираться-то? — спокойно спросила Вера, скрестив руки на груди и прислонившись плечом к дверному косяку.
— А это уж твои проблемы, куда, — отрезала Надежда Петровна, и голос её зазвенел сталью. — Ты тут вообще на птичьих правах жила, никто тебя не звал. Так что освобождай, и без разговоров.
— Мы с Пашей здесь прописаны, — всё так же ровно возразила Вера. — Нам, если честно, идти некуда. Это наш дом.
— Да кто тебя спрашивать-то будет? — фыркнула мать, теряя терпение. — Выпишем, и дело с концом. Не прописка — не броня.
Вера вдруг улыбнулась — широко и открыто, глядя матери прямо в глаза.
— Не получится у вас выписать.
— Это почему же ещё? — рявкнула Надежда Петровна, и краска гнева залила её щёки.
— А потому что нельзя выписать малолетнего ребёнка просто так, в никуда, — спокойно, словно маленькому ребёнку, объяснила Вера. — Закон этого не позволяет. Органы опеки не дадут.
По лицам родственников пробежала лёгкая тень сомнения. Кто-то из них переглянулся, кто-то неуверенно переступил с ноги на ногу. Но мать быстро взяла себя в руки.
— Ничего, — отмахнулась она с деланной уверенностью. — Найдём способ. У меня, если ты не знаешь, в городе связи имеются. Такие вопросы решаются.
Вера пожала плечами и, не говоря ни слова, скрылась в доме. Родственники переглянулись, не понимая, что происходит. Но через минуту дверь снова отворилась, и Вера вышла, держа в руках аккуратно сложенный лист бумаги с гербовой печатью.
— Тамара Степановна не оставила завещание, — начала она, протягивая документ матери. — Всё верно. Но завещание ей и не нужно было.
— Что это значит? — Надежда Петровна с недоумением уставилась на бумагу, пытаясь вчитаться в напечатанный текст.
— Это значит, что дом уже давно не был её собственностью, — пояснила Вера, и голос её звучал твёрдо, как никогда. — Она ещё при жизни оформила дарственную. Официально, у нотариуса. На меня и на Пашу, в равных долях.
Лицо матери медленно вытягивалось, бледнея на глазах. Тот самый мужик, который ещё минуту назад так рьяно требовал наследство, тоже притих и даже как-то сжался, будто надеясь стать незаметным.
— Что ты несёшь? — прошептала Надежда Петровна осипшим голосом. — Этого не может быть. Мы бы знали, мы бы...
— Вы бы знали, — перебила её Вера, и в голосе её впервые зазвучала горечь, — если бы хоть раз за последние три года приехали к ней или просто позвонили. Если бы хоть раз спросили, жива ли она, не нужно ли ей дров на зиму или лекарств. Но вам было не до неё. А ей — не до вас.
Вера сделала шаг вперёд, оказавшись с матерью почти лицом к лицу.
— Так что дом наш с Пашей. И живём мы здесь по закону. Вы не можете на него претендовать, и выгнать нас у вас не получится. Никакие связи не помогут, мама.
Она выделила последнее слово особенно, вложив в него всю боль прошедших лет.
— Это был её выбор, — продолжила Вера уже спокойнее. — И я ей за это благодарна. А вот ты, — она посмотрела матери прямо в глаза, — ты, мой самый родной человек, уже второй раз в жизни готова вышвырнуть меня с ребёнком на улицу. И это, знаешь... это тебя совсем не красит.
Надежда Петровна открыла рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли у неё в горле. Дядя, не выдержав напряжения, дёрнул её за рукав.
— Поехали отсюда, — буркнул он раздражённо, разворачиваясь к калитке. — Чего стоять? Тут уже ничего не светит.
Остальные родственники, перешёптываясь, потянулись за ним к машинам. Мать ещё какое-то время сверлила Веру взглядом, но, не выдержав, тоже резко развернулась и зашагала прочь, не проронив больше ни слова.
После этого случая прошло четыре месяца. Всё это время Вера жила спокойно, никто её не тревожил. Она уже почти забыла о той неприятной сцене у калитки, как вдруг однажды вечером, когда Паша уже давно спал в своей комнатке, зазвонил телефон. На экране высветился номер матери. Вера помедлила, но всё же ответила.
— Вера, Верочка, здравствуй, — раздался в трубке голос, который она не слышала почти полгода. Голос был необычно ласковым, почти заискивающим. — Как у тебя дела? Как вы там?
— Нормально у нас, — ответила Вера настороженно. — А ты зачем звонишь?
— Ну как же, — мать изобразила в голосе обиду. — Просто соскучилась, захотела вас проведать. Душа у меня что-то не на месте была за тебя, за Пашеньку.
Вера промолчала. Она не верила ни единому слову.
— У нас всё хорошо, правда, — повторила она.
— Это хорошо, это замечательно, — затараторила мать, и в голосе её послышалось облегчение. — Верочка, слушай, у меня к тебе разговор есть. Очень важный. Я бы хотела встретиться, приехать к вам.
— Какой ещё разговор? — напряглась Вера.
— Милая, ну как же по телефону о таких вещах говорить? — заворковала Надежда Петровна. — Давай я приеду, посидим, поговорим спокойно. Ты же не против? Мне очень нужно тебя увидеть.
Вере стало до дрожи странно слышать эти слова от человека, который всю её жизнь, сколько она себя помнила, если не ненавидел, то уж точно никогда не любил. Который чуть не сдал её в детдом, который ни во что не ставил, а потом просто выставил с грудным ребёнком за дверь. Но любопытство пересилило.
— Ладно, — сказала она после паузы. — Приезжай завтра после обеда.
— Спасибо, доченька! Спасибо! Я обязательно приеду!
Голос матери звучал до того фальшиво, что у Веры заныло где-то под ложечкой. Она положила трубку и ещё долго сидела неподвижно, глядя в одну точку. Нужно было переварить этот разговор и попытаться понять, что же на самом деле заставило мать объявиться после стольких лет молчания. «Что ж, — подумала Вера, — посмотрим, что ты привезла на этот раз, мама».
Надежда Петровна приехала на следующий день даже раньше, чем обещала. Вера ещё не успела допить утренний чай, когда услышала стук в калитку. Открыв дверь, она едва узнала мать. Та стояла на пороге с огромным кульком в руках: яркая коробка с тортом, пакет с фруктами и какой-то дешёвенький пластиковый трактор в прозрачной упаковке, перевязанный бантиком.
— Пашеньке гостинец привезла, — пропела Надежда Петровна, сияя улыбкой и протягивая игрушку выглядывавшему из-за матери Паше.
Мальчик взял машинку, повертел в руках и быстро потерял к ней интерес. Его куда больше занимала незнакомая женщина, которая так навязчиво улыбалась и всё время оглядывалась по сторонам.
Мать, едва переступив порог, принялась бесцеремонно осматривать комнаты.
— Ничего у тебя, чистенько, — заключила она наконец. — Простенько, конечно, но видно, что стараешься.
Вера молча накрыла на стол, разлила чай по кружкам, разрезала привезённый торт и пригласила мать за стол. Какое-то время они сидели молча, и Вера чувствовала, как нарастает напряжение.
— Вера, у меня к тебе дело есть, — наконец нарушила тишину Надежда Петровна, придвигая чашку поближе и понижая голос до заговорщического шёпота.
— Я слушаю, — кивнула Вера, внутренне собираясь.
— Тебе нужно прописать у себя Катю.
Вера подняла на мать удивлённые глаза.
— Зачем это?
— Как зачем? — мать даже руками всплеснула, но тут же снова понизила голос. — Ты что, не слышала? Говорят, весь этот район, где ваш дом стоит, под снос пойдёт. Инвесторы какие-то проект разработали, жилой комплекс хотят строить. Людям вместо домов квартиры в городе будут давать, понимаешь?
Глаза матери горели лихорадочным блеском.
— Если Катю здесь прописать, она тоже квартиру получит. Как полноправная жительница. А она ещё несовершеннолетняя, так что квартира, считай, наша, семейная будет. Представляешь?
Вера медленно осознавала услышанное. Теперь всё становилось на свои места.
— Вы, значит, с Катей переедете в новую квартиру, — уточнила она.
— Ну да, а что такого? — мать даже не заметила горечи в голосе дочери. — Пропиши её всего на пару месяцев, дело-то плёвое. Подумаешь, бумажку подписать.
— Мама, я не могу этого сделать, — твёрдо сказала Вера.
Лицо Надежды Петровны дёрнулось.
— Это почему же?
— Это незаконно. Фиктивная регистрация. Я не могу рисковать. У меня сын маленький, мне проблемы с законом ни к чему.
— Да брось ты! — мать раздражённо отмахнулась. — Кто узнает-то? Все так делают! Ты что, чужим людям помогаешь? Это же для Кати, для сестры твоей родной!
Вера покачала головой.
— Я должна подумать. И потом... вы с Катей все эти годы даже не вспоминали, что я вам сестра и дочь. А теперь, когда выгода появилась, сразу вспомнили?
Улыбка мгновенно сползла с лица Надежды Петровны. Глаза её сузились, голос стал жёстким, металлическим.
— Слушай сюда, Вера. Ты должна это сделать. И нечего тут выдумывать. Катя — твоя сестра, и ты обязана ей помочь. Точка.
Вера вдруг неожиданно для себя самой улыбнулась. Широко и спокойно. Мать смотрела на неё и не понимала, что происходит. Она не замечала, как изменилась её старшая дочь за эти годы, как повзрослела и перестала нуждаться в её любви и одобрении. Вера отчётливо поняла вдруг: сколько бы она ни сделала для них, они никогда не будут относиться к ней иначе. Для них она всегда останется разменной монетой, средством для достижения цели.
— Я ничего не могу обещать, — повторила она медленно, глядя матери прямо в глаза.
У Надежды Петровны нервно задергалось веко.
— Не можешь или не хочешь? — процедила она сквозь зубы. — Ты хоть понимаешь, что у Кати будущее зависит от твоего решения? Квартира, понимаешь? Ты что, такая жадная, родной сестре кусок хлеба с маслом жалко?
— Я подумаю, — отрезала Вера, давая понять, что разговор окончен.
Мать резко встала, с грохотом опрокинув стул.
— Я приеду через неделю, — бросила она, накидывая пальто и даже не взглянув на внука, который испуганно жался к матери. — И надеюсь услышать от тебя правильный ответ. Поняла?
У калитки она обернулась и зло процедила через плечо:
— Смотри, Верка. Не подводи семью. Пожалеешь потом.
На следующий же день, оставив Пашу на соседку Дарью Сергеевну, Вера отправилась в районный центр на бесплатную юридическую консультацию. Выслушав её очень внимательно, не перебивая и лишь изредка кивая, юрист, немолодой уже мужчина с усталыми глазами, задал первый вопрос:
— Скажите, сколько лет вашей сестре?
— Уже семнадцать, — ответила Вера. — Скоро восемнадцать будет.
— Тогда всё несколько проще, — кивнул юрист. — Смотрите, какой расклад. По закону, регистрация несовершеннолетних детей возможна только в тех жилых помещениях, где прописаны их родители или официальные опекуны. Самостоятельно, отдельно от них, ребёнок прописаться не может.
Вера слушала, стараясь не упустить ни одной детали.
— То есть, чтобы прописать Катю, мне нужно будет прописать и маму? — уточнила она.
— Совершенно верно, — подтвердил юрист. — Иначе это невозможно технически. Если ребёнку нет восемнадцати, он должен быть зарегистрирован вместе с законным представителем. Если вы их пропишете обеих, они автоматически получат право проживания в вашем доме. И выселить их без их согласия будет практически нереально, даже через суд.
— Даже маму? — переспросила Вера.
— Даже маму, — кивнул юрист. — Но особенно сложно будет с несовершеннолетней сестрой. Суды всегда на стороне детей, и органы опеки тоже. Если возникнет конфликт, они, скорее всего, встанут на сторону вашей сестры, а вас ещё и могут привлечь за то, что вы не обеспечиваете условия для проживания несовершеннолетней родственницы. Понимаете, к чему я клоню?
Вера почувствовала, как по спине пробежал холодок.
— Я примерно этого и боялась, — призналась она. — Скажите честно... вы часто сталкиваетесь с такими ситуациями, когда родственники вспоминают о существовании друг друга только тогда, когда появляется возможность что-то получить?
Юрист понимающе усмехнулся.
— Скажем так, ваша мать — далеко не первый человек с такой жизненной позицией, которого я вижу. Если отношения у вас, мягко говоря, сложные и раньше она вами не интересовалась, а теперь вдруг резко вспомнила о родственных чувствах, когда запахло квартирой... выводы делайте сами.
Вера вздохнула с облегчением — её не считали сумасшедшей или излишне подозрительной.
— Мой вам совет, — продолжил юрист, — ни в коем случае никого не прописывайте. Ни сестру, ни мать. Это слишком большой риск. То, что у вас дом оформлен на вас и на сына — это ваша главная защита, ваша крепость. Если на вас будут давить или угрожать, записывайте разговоры на диктофон, сохраняйте все сообщения. Если что, приходите, подскажем, как действовать дальше.
Вера поблагодарила юриста и вышла из кабинета. На душе было тяжело, но решение созрело твёрдое и окончательное: она будет защищать себя и Пашу любыми законными способами. И матери больше никогда не позволит собой манипулировать.
Продолжение :