Предыдущая часть:
Субботнее утро выдалось на редкость тихим и солнечным. Вера как раз собиралась завтракать, когда настойчивый, требовательный стук в калитку заставил её вздрогнуть. Она выскочила на крыльцо и увидела мать и Катю, стоящих прямо у порога. Надежда Петровна была взвинчена до предела — лицо пошло красными пятнами, руки нервно теребили край пальто. Катя выглядела усталой и раздражённой, всем своим видом показывая, что присутствует здесь не по своей воле.
— Ну что, собралась? — без всякого приветствия выпалила мать, едва Вера появилась на крыльце. — Поехали в паспортный стол, надо Катю регистрировать. Чего тянуть-то?
Вера удивилась, но не тому, что они приехали, а той чудовищной наглости, с которой мать требовала своё. За годы, прожитые вдали от неё, она научилась не поддаваться на этот напор. Она глубоко вздохнула, собирая всё своё спокойствие в кулак, и ответила громко и чётко, чтобы ни у кого не осталось сомнений в её словах:
— Мама, я была у юриста. Я консультировалась со специалистом, и он мне объяснил, что я не могу прописать Катю. Это незаконно. И я не буду этого делать.
Надежда Петровна подалась вперёд, и голос её сорвался на визг:
— Ты обязана! Ты должна помочь родной сестре! Это же Катя, ты понимаешь или нет?
— Я не обязана, — перебила её Вера, чувствуя, как внутри поднимается волна давно забытой, вытесненной обиды. — Я вам уже давно и ничего не обязана. Вы сами выбрали такую жизнь, без меня.
Мать, почувствовав, что криком ничего не добьёшься, мгновенно сменила тактику. Голос её стал вкрадчивым, почти ласковым, но от этого не менее фальшивым.
— Ну хорошо, хорошо, — затараторила она. — Не хочешь прописку делать — не надо. Тогда хоть пожить нас впусти.
Она шагнула вперёд, почти переступая порог, и Вера невольно отступила назад.
— Тут же три комнаты, Вер. Ты одна живёшь с Пашкой. Пусть он с тобой в одной спит, а мы с Катей в двух других расположимся. Нам много не надо, мы люди не гордые.
Вера даже опешила от такой наглости. Она смотрела на мать и не верила своим ушам.
— Мама, ты серьёзно? — переспросила она, пытаясь понять, шутит та или нет. — Почему мой сын должен жить со мной в одной комнате? У него своя комната, я там ремонт специально под него делала, мебель детскую купила, всё своими руками, между прочим.
Она перевела дух и продолжила, уже не скрывая раздражения:
— И вообще, с какого перепугу вы должны жить у меня? Объясни мне, пожалуйста. У вас есть своя квартира, из которой вы меня, между прочим, вышвырнули, когда я с грудным ребёнком на руках была. Что с вами вообще происходит? Вы что, надо мной издеваетесь?
И тут произошло неожиданное. Надежда Петровна, всегда такая уверенная в себе, несгибаемая, вдруг расплакалась. Всхлипывания были громкими, надрывными, совсем не похожими на ту фальшивую истерику, которую Вера наблюдала от неё раньше.
— Борис меня выгнал, — выдавила она наконец сквозь слёзы, судорожно вытирая мокрые щёки ладонями. — Когда узнал, что дом на тебя переписан, он вообще взбесился. Сказал, что я дура набитая, что всё упустила, надо было сразу всё себе забирать, пока ты тут... — она всхлипнула, не в силах продолжать. — Сказал, что я нахлебница, и выгнал нас с Катей вон. Сказал, чтобы мы даже не появлялись.
Катя, всё это время стоявшая молча, подошла и обняла мать за плечи, но в её глазах читалось такое смущение и неловкость, будто ей было стыдно за эту сцену. Вера молча смотрела на них обеих.
— И это ещё не всё, — продолжала Надежда Петровна, захлёбываясь слезами. — У нас долг за машину. Я взяла кредит на себя, думали, расплатимся, а он её разбил и сказал, что платить не будет. Мы с Катей сейчас однушку снимаем, самую дешёвую, еле концы с концами сводим. На аренду едва хватает, жить негде, Вер, совсем негде...
Вера слушала и чувствовала странную пустоту внутри. Она понимала, что должна бы пожалеть мать, ведь перед ней стояла не чужая женщина, а та, что родила её. Но жалости не было. Вообще никаких чувств, кроме усталости и горького осознания, что перед ней посторонние люди с чужими проблемами. Слишком много боли причинила ей эта женщина, чтобы сейчас можно было просто взять и забыть всё. Сцена, разворачивающаяся перед ней, казалась какой-то нелепой, словно она наблюдала за плохим спектаклем со стороны.
Надежда Петровна, заметив, что слёзы не производят нужного впечатления, снова сорвалась на крик:
— Это ты виновата! Ты! Если бы дом был наш, всё было бы иначе! Мы бы с Катей жили в нормальной квартире, а ты! Ты нас подставила! Эгоистка чёртова, только о себе думаешь!
— Мама, у вас есть своя квартира, — устало повторила Вера, чувствуя, что силы на исходе. — Живите там, разберитесь с Борисом, с кредитами, но меня и Пашу оставьте в покое.
— Ты обязана нам помочь! — мать буквально завизжала, теряя последние остатки самообладания. — Мы с Катей будем жить здесь! Это будет твоя компенсация за всё, что мы для тебя сделали!
— Компенсация? — Вера даже рассмеялась, но смех вышел горьким. — Мама, ты очнись, посмотри на меня. Вы с лёгкостью выкинули меня из своего дома с младенцем на руках, отправили ухаживать за больным человеком в надежде, что он оставит мне наследство. Пять лет вы почти не общались со мной. Пять лет, мама! Какая ещё компенсация?
Надежда Петровна побледнела. Катя, стоявшая за её спиной, вжала голову в плечи, словно пытаясь стать невидимкой. Но Вера уже не могла остановиться. Всё, что копилось годами, всё, что она так долго держала в себе, вырвалось наружу.
— А теперь я должна решать ваши проблемы за счёт своего сына? — голос её дрожал от напряжения. — Ради Пашки я все эти годы вкалывала как проклятая, отказывала себе во всём, училась, работала, моталась по электричкам. А когда баба Тома уже не могла вставать, я одна за ней ухаживала. Где вы были? Почему не помогали? Вам же наплевать было!
Она перевела дух и сделала шаг вперёд, глядя матери прямо в глаза.
— Может, вспомним, как ты меня чуть в детдом не сдала? Чтобы соседи не болтали, что ты меня нагуляла, да?
Катя резко подняла голову и уставилась на мать расширенными от ужаса глазами. Надежда Петровна застыла, словно её ударили.
— Да, — подтвердила Вера, глядя на сестру. — Я всё знаю. И про то, как она меня нагуляла, и как прыгала вокруг Бориса, лишь бы он на ней женился, беременной. А теперь ты приходишь и начинаешь тыкать меня носом, что я тебе что-то должна?
Мать стояла, переминаясь с ноги на ногу, как загнанный зверь, не зная, куда деться от этих слов. Катя была в таком шоке, что, кажется, перестала дышать.
Вера глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться.
— Слушайте, — сказала она уже ровнее. — Если вам совсем негде жить... Так и быть. Пущу вас в комнату бабы Томы. Но только на неделю. Пока не найдёте что-то другое.
Надежда Петровна, казалось, ожидала чего угодно, но не этого. Её слабая, никчёмная дочка, которую она всю жизнь считала размазнёй, вдруг говорила с такой силой и уверенностью, что это было почти страшно. Но шок быстро сменился привычной злостью.
— Ты мне больше не дочь! — завопила она, брызгая слюной.
— Хорошо, мама, — кивнула Вера, чувствуя, как вместе с этими словами с души падает последний камень. — С этой минуты мы чужие люди.
Она развернулась и, не оглядываясь, пошла в дом. Совершенно не хотелось видеть лица матери и Кати. Где-то глубоко внутри шевельнулась жалость к сестре — Катя всегда была маминой пешкой, марионеткой, которую дёргали за ниточки. Но сейчас на кону стояло слишком многое. Безопасность и спокойствие Паши были важнее.
В одном мать не обманула. Дома в том районе, где стояла избушка бабы Томы, действительно пошли под снос. Городские власти выполняли обещания, и Вера с Пашей получили отличную, просторную квартиру в новом жилом комплексе, совсем рядом с центром. Переезд был хлопотным, но радостным. Впервые в жизни у Веры было своё, по-настоящему уютное жильё, где она была полноправной хозяйкой. Они с Пашей быстро обжились, сделали небольшой, но уютный ремонт, и жизнь заиграла новыми красками.
Однажды тёплым осенним вечером Вера возвращалась с сыном из магазина. Паша тащил небольшой пакет с продуктами, очень гордый тем, что помогает маме. Подходя к подъезду, Вера заметила женщину, которая стояла у лестницы, нервно сжимая в руках сумочку. Женщина была очень худой, бледной, одетой в простенькое, но опрятное пальто. Что-то в её чертах лица показалось Вере до боли знакомым. Она остановилась, вглядываясь.
Женщина обернулась, и в ту же секунду прижала ладонь ко рту, сдерживая рвущийся наружу крик. Глаза её наполнились слезами.
— Милые вы мои... родные... — выдохнула она и, спотыкаясь, поспешила к ним навстречу.
Вера замерла на месте, не в силах пошевелиться. Только когда женщина подошла почти вплотную, до неё дошло осознание.
— Светлана Олеговна... — прошептала она, чувствуя, как защипало в глазах.
— Да, Верочка, это я, — кивнула та, и слёзы покатились по её бледным щекам.
Она порывисто обняла Веру, расцеловала в обе щеки, а потом перевела взгляд на Пашу, который испуганно жался к матери, прячась за её спину.
— Это он? — голос её дрогнул. — Наш мальчик? Димин сын?
Паша, чувствуя напряжение взрослых, ещё крепче вцепился в мамину руку. Вера погладила его по голове.
— Пойдёмте, — сказала она мягко, беря Светлану Олеговну за локоть. — Пойдёмте в дом, не будем здесь стоять.
В квартире Светлана Олеговна долго не могла начать разговор. Она сидела на краешке дивана, теребя в руках носовой платок, и молчала, собираясь с мыслями. Вера терпеливо ждала, поставив перед ней чашку горячего чая.
— Вера, я так долго вас искала, — наконец произнесла она, и голос её срывался. — После того, как Димы не стало... я сломалась. Совсем. Я не понимала, что происходит вокруг. А Борис... — она запнулась, с трудом выговаривая имя бывшего мужа. — Борис сказал врачам, что у меня тяжёлое состояние, что я опасна для себя. Он настоял на госпитализации. Говорил, что это для моего же блага.
Она вытерла слёзы и продолжила:
— Меня накачивали такими препаратами... В голове был сплошной туман. Я даже забывать начала, что у меня был сын. Думала, это кара мне такая, что так и должно быть, что я это заслужила.
Паша, игравший в углу с машинками, вдруг поднял голову, увидел, что незнакомая женщина плачет, и, покопавшись в кармане джинсов, достал мятую конфету. Он подошёл и молча протянул её Светлане Олеговне.
Та замерла на мгновение, а потом улыбнулась сквозь слёзы — такой светлой, благодарной улыбкой, от которой у Веры защемило сердце.
— Спасибо, солнышко, — прошептала она, принимая подарок.
Немного успокоившись, Светлана Олеговна продолжила:
— Мне повезло, Вер. Очень повезло. У Димы был крёстный, мой двоюродный брат Николай. Мы с ним давно не виделись, но он приехал на кладбище, на годовщину, и сразу понял, что что-то не так. Стал спрашивать, где я, почему меня нет... А когда узнал, что я в больнице, поднял страшный шум. Настоящий скандал. — Она перевела дух. — Он добился независимой экспертизы, потом суда. Меня признали полностью дееспособной, выписали. И я сразу же подала на развод. Тянули долго, но я своего добилась.
Вера вдруг вспомнила те давние сплетни, которые приносила Катя шесть лет назад. Оказалось, что всё это было правдой. Страшной, чудовищной правдой.
— А мой горячо любимый бывший муженёк, — горько усмехнулась Светлана Олеговна, — всё то время, пока я лежала в психушке, жил с другой женщиной в нашем доме. И даже не скрывался. Я когда вышла, сразу попыталась узнать о тебе, о ребёнке. Но мне сказали, что вы куда-то съехали, адреса никто не знает.
Она снова промокнула глаза платком.
— Я к твоей матери пошла. Думала, хоть она скажет. А она... она деньги требовать стала за информацию. У меня тогда ничего не было, я сама без копейки осталась после развода. И я даже не знала, кто у Димы родился — сын или дочка... — Голос её сорвался.
Она замолчала, закрывая лицо руками, а потом подняла на Веру глаза, полные такой мольбы и надежды, что у той сжалось сердце.
— Вера, я понимаю, что у меня нет никакого права просить. Я понимаю, что потеряла столько времени, и этому нет оправданий. Но... можно я хотя бы иногда буду к вам приходить? Я так хочу видеть внука, хочу стать для него настоящей бабушкой. Я всё сделаю, что в моих силах, только позвольте мне быть рядом.
Вера слушала и чувствовала не жалость, а настоящее, глубокое сострадание. Перед ней сидела женщина, пережившая такое горе, через которое мало кто может пройти без потерь. В её словах было столько искренней боли и такой отчаянной надежды, что отказать было невозможно.
— Конечно, Светлана Олеговна, — мягко сказала Вера, протягивая ей руку. — Приходите, когда захотите. Я не буду вам запрещать видеться с Пашей. Вы его бабушка, и он должен вас знать.
Светлана Олеговна снова расплакалась, но теперь это были слёзы облегчения и благодарности.
И она действительно приходила. Сначала робко, с опаской, боясь быть навязчивой, но с каждым разом всё увереннее. Она носила Паше игрушки, читала ему книжки на ночь, водила в парк и рассказывала о его отце — каким Дима был в детстве, какие у него были привычки, что он любил. Паша быстро привязался к новой бабушке, и вскоре уже не представлял без неё выходных.
Со временем они стали настоящей семьёй. Светлана Олеговна переехала к ним — места в новой квартире было достаточно, да и Вера не представляла уже, как они раньше жили без её поддержки. Женщины вместе вели хозяйство, вместе радовались успехам Паши в школе, вместе горевали, когда навещали могилу Димы.
Вера часто думала о том, как удивительно складывается жизнь. Дважды в её судьбе появлялись люди, которые не были ей родными по крови, но становились самыми близкими и любимыми. Сначала баба Тома, суровая и ворчливая, подарившая ей дом и веру в себя. Теперь вот Светлана Олеговна, спасшаяся от болезни и одиночества, ставшая настоящей бабушкой для Паши.
Видно, судьба у меня такая, — размышляла Вера, глядя, как Паша возится на ковре с новой железной дорогой, а Светлана Олеговна хлопочет у плиты, напевая какую-то старую мелодию. — Родные по крови предают и отвергают, а чужие — становятся семьёй.
И в этой мысли не было горечи. Только тихая благодарность за то, что есть у неё сейчас.