Предыдущая часть:
Вера не выдержала и рассмеялась сквозь слёзы — так неожиданно прозвучало это ворчливое признание.
— Спасибо вам, баба Том, — сказала она, чувствуя, как от сердца отлегает тяжесть.
— Ой, да перестань ты реветь-то! — проворчала старуха, ставя на стол чайник. — Нам тут только твоего потопа не хватало. И так пол ходуном ходит от твоих переживаний.
Вера смахнула слёзы и улыбнулась уже по-настоящему.
— Я вам во всём помогать буду, обещаю. Я не буду обузой.
— Да знаю я, не маленькая, — отмахнулась баба Тома, наливая кипяток в кружки. — Прописку оформим, не дрейфь. И всё у вас с пацаном наладится.
— Спасибо, — ещё раз тихо прошептала Вера.
— На здоровье, — хмыкнула баба Тома и придвинула к ней кружку с чаем. — Пей давай, согревайся. Нам с тобой болеть сейчас никак нельзя, у нас вон мужик растёт, за ним глаз да глаз.
Вера взяла горячую кружку в ладони и с удивлением подумала о том, что поддержку и заботу, которых она тщетно ждала от родной матери, она нашла здесь, в старом, пахнущем дымом доме, у угрюмой и нелюбимой всеми родственницы. Но именно так всё и вышло.
Прошло два года. Жизнь потихоньку входила в свою колею. В один из тёплых майских дней, когда солнце уже пригревало совсем по-летнему, Вера сидела на крыльце и чистила картошку, бросая очистки в стоящее рядом ведро. Паша, которому уже пошёл третий год, бегал неподалёку по двору и с увлечением колотил деревянной палкой по старому, проржавевшему ведру, извлекая из него гулкие, радостные звуки.
Дверь дома отворилась, и на крыльцо вышла баба Тома. Она вытерла руки о фартук, прикрыла глаза от яркого солнца и с тихим кряхтеньем опустилась на скамью рядом с Верой.
— Ну что, — начала она, поглядывая на Пашу. — Вырос уже малой-то. Два года — не шутка.
Вера улыбнулась, бросив взгляд на сына.
— Да, быстро время летит. Только родился, а уже вон какой командир.
— Ты не думала, что пора бы тебе на работу устраиваться? — вдруг спросила Тамара Степановна, испытующе глядя на неё.
Вера даже перестала чистить картошку и растерянно посмотрела на старуху.
— Баба Тома, ну как же я? — возразила она. — Паша ещё маленький. Не могу же я его одного бросать.
— А кто говорит — одного? — перебила её баба Тома решительным тоном. — Я за ним пригляжу, куда он от меня денется. Не маленькая, справлюсь.
Вера замялась, опустив глаза вниз, на тёмную воду в ведре с картошкой.
— Я боюсь, — призналась она тихо. — Страшно как-то всё заново начинать. Учёбу-то я бросила, в академический ушла. Два года уже прошло. Наверное, поздно уже, всё потеряно.
— Поздно — это когда в гроб ложатся, — отрезала баба Тома, и голос её не терпел возражений. — А ты живая, молодая, с головой дружишь. Найди себе работу, в городе, не обязательно здесь. В институт свой сходи, узнай про восстановление. Я тебе во всём помогать буду, пока на ноги не встанешь. Поняла?
Вера подняла на неё глаза. Она вдруг с какой-то ослепительной ясностью поняла, насколько эта простая, суровая на вид деревенская женщина любит её и верит в неё. Эта вера была крепче любых слов.
— Спасибо, баба Том, — тихо, но твёрдо сказала она. — Я попробую.
На удивление, поиски работы оказались не такими сложными, как Вера себе представляла. Она просто прошлась по деревне и увидела в нескольких местах объявления, написанные от руки: «Требуется продавец». Она выбрала маленький продуктовый магазинчик прямо у станции, где продавали самое необходимое: хлеб, молоко, крупы, консервы и кое-какую хозяйственную мелочь.
Хозяйка магазина, женщина средних лет по имени Галина, долго и внимательно рассматривала Веру, оценивая её с ног до головы цепким, хозяйским взглядом.
— Ребёнок, говоришь, маленький? — спросила она наконец, присаживаясь на табуретку у кассы.
— Два года, — кивнула Вера.
— С кем оставлять думаешь?
— С бабой Томой, — ответила Вера и, видя непонимание в глазах Галины, пояснила: — Ну, с Тамарой Степановной, она тётка моей мамы. Вы её, наверное, знаете, она здесь всю жизнь живёт.
Лицо Галины чуть заметно смягчилось, и она неожиданно кивнула.
— Тамара Степановна? Знаю, конечно. Если она сказала, что доглядит — значит, доглядит. Баба она надёжная, хоть и с характером. — Галина ненадолго задумалась. — Ладно, давай попробуем. Режим у нас тут не сахарный, но четыре часа в день осилишь?
— Осилю, — с облегчением выдохнула Вера.
Так она стала продавщицей. Работа поначалу была нехитрой: разложить товар на полках, пробить покупки, проследить, чтобы хлеб всегда был накрыт плёнкой, и чтобы местные ребятишки не тащили конфеты мимо кассы. Освоившись немного и войдя в график, Вера решилась на следующий шаг — позвонила в институт. Долгие гудки, вежливый голос секретаря в учебной части, и вот она уже задаёт самый главный для себя вопрос:
— Здравствуйте, я брала академический отпуск два года назад. Подскажите, есть ли у меня возможность восстановиться на заочное отделение?
— Конечно, есть такая возможность, — ответили ей ровным, деловым голосом. — Приезжайте, пишите заявление. Мы вас восстановим, а дальше уже будете смотреть по учебному плану.
Вера положила трубку и почувствовала, как глаза защипало от подступивших слёз — на этот раз радости и облегчения. Вечером она принесла Тамаре Степановне распечатанные с сайта института бумаги, чтобы похвастаться своей победой.
— Баба Том, смотрите! Меня восстанавливают! На заочное!
— Вот и славно, — старуха довольно кивнула, разглядывая листы. — Учиться никогда не поздно. Ты у нас девка башковитая, всё сможешь, я в тебя верю.
Вера улыбнулась ей светло и открыто:
— Это вы меня надоумили. Я бы одна не решилась.
— Ладно, ладно, — Тамара Степановна привычно отмахнулась от благодарностей. — Иди давай, делом займись, а я малого покормлю. Он у нас мужик серьёзный, ест, как трактор, за двоих.
С этого дня каждый час был расписан до минуты. Утром Вера уходила в магазин, днём возвращалась, забирала у уставшей бабы Томы Пашу и отпускала её отдыхать. Вечерами, уложив сына, садилась за конспекты, готовила доклады и курсовые, иногда засыпая прямо за столом, уткнувшись носом в учебник. Баба Тома, проходя мимо, ворчала, что спать надо в кровати, а не на тетрадках, но в голосе её слышалась непривычная мягкость. Вера уже мечтала о том, как доучится, найдёт работу по специальности и сделает в доме наконец нормальный ремонт, проведёт воду и поставит газовое отопление, чтобы бабе Томе не приходилось в холод таскать тяжёлые вёдра и топить печь.
Тамара Степановна, украдкой наблюдая за Верой, часто говорила:
— Ничего, хороший из тебя человек выходит, Вер. Не зря я вас на старости лет приютила.
Прошло ещё три года. Паше исполнилось пять, он ходил в деревенский детский сад. Вера уже работала в магазине на полную ставку, а учёба медленно, но верно подходила к концу — на носу была защита диплома. Но была и тревожная перемена: баба Тома с каждым месяцем сдавала на глазах. Она уже не ходила по дому так бодро, как раньше, подолгу собиралась с силами по утрам, начала многое забывать и всё чаще сидела в своём кресле, укутавшись в шерстяной платок.
Однажды сырым октябрьским вечером Вера, как обычно, растапливала печь, когда старуха позвала её из комнаты.
— Вер, поди-ка сюда, — раздался её глуховатый голос. — Сядь, поговорить надо.
Вера аккуратно закрыла заслонку, отряхнула ладони и прошла в комнату. Баба Тома сидела в кресле, укрытая пледом, и смотрела на неё внимательно и серьёзно.
— Что случилось, баба Том? — Вера присела рядом на табуретку, чувствуя неладное.
Старуха тяжело вздохнула, помолчала, собираясь с мыслями.
— Жить мне, Вер, осталось, видно, недолго, — сказала она прямо и спокойно, без тени страха. — Ты слушай меня внимательно и не перебивай.
— Баба Тома, ну что вы такое говорите! — Вера попыталась возразить, но старуха властно подняла руку.
— Я сказала — не перебивай! Мне лучше знать, я своё тело чувствую. Пора уж, видно. — Она перевела дух и откинулась на спинку кресла, прикрыв глаза. — Ты знаешь, дом-то этот он не мой был изначально. Мне его подарили.
Вера молча кивнула. Она, конечно, слышала какие-то смутные разговоры и сплетни, но никогда не решалась расспрашивать.
— Я ведь раньше акушеркой работала, — продолжила баба Тома, и в её голосе послышались нотки далёких воспоминаний. — Сутками в роддоме пропадала, не жалея себя. И вот как-то раз, прямо в новогоднюю ночь, привезли к нам жену одного большого человека. Роды тяжёлые, пять замерших беременностей до этого было. Врачи уже руки опускали. А я, дура, вцепилась и сделала. И мать спасла, и девчонку ихнюю на свет вытащила.
Вера слушала, затаив дыхание, боясь пошевелиться.
— В благодарность за это муж той роженицы мне этот самый дом и подарил, — баба Тома обвела рукой комнату. — Здесь тогда ещё ничего, приличное жильё было. — Она помолчала, потом наклонилась, с трудом дотянувшись до тумбочки, и достала из неё старую картонную коробку, перевязанную бечёвкой. Коробка была тяжёлой, и старуха поставила её прямо на колени Вере. — Так вот, Вер, смотрела я на вас с Пашкой эти годы и решила. Дом этот я тебе оставляю.
Вера вздрогнула и открыла рот, чтобы возразить, но баба Тома снова остановила её жестом.
— Не перечь! Всё уже давно решено и оформлено у нотариуса. — Она постучала костяшками пальцев по крышке коробки. — Здесь все документы. И письмо тебе, и наставления мои. Всё внутри, прочитаешь, когда время придёт.
— Баба Тома... — прошептала Вера, чувствуя, как по щекам потекли слёзы.
— Только одно условие, — строго сказала старуха, подняв палец. — Коробку эту не вздумай открывать, пока я живая. Слышишь? Пока я дышу, чтоб даже не прикасалась. Похоронишь меня — тогда и смотри.
Вера кивнула, вытирая слёзы рукой.
— Хорошо, баба Том. Я всё сделаю, как вы скажете.
Она поставила коробку на пол, поднялась и крепко обняла старуху. Баба Тома сначала застыла, не привыкшая к таким нежностям, а потом неловко, по-стариковски, погладила Веру по спине своей сухой, тёплой ладонью. Этот жест сказал больше, чем любые слова.
Бабы Томы не стало через полтора месяца после того разговора. Вера зашла к ней утром, как обычно, чтобы разбудить к завтраку, и увидела, что старуха сидит в своём кресле, всё так же укрытая пледом. Голова её была чуть склонена набок, а книга, которую она читала перед сном, сползла с колен и лежала на полу раскрытой.
— Баба Том, вы что, так и не ложились? — с улыбкой спросила Вера, делая шаг в комнату.
Улыбка мгновенно исчезла с её лица. Старуха не дышала. Вера подошла ближе, дотронулась до её руки — она была уже холодной. Всхлипнув, она опустилась на колени прямо у кресла и уткнулась лицом в ещё тёплый плед на коленях бабы Томы. Она понимала, что это должно было случиться, понимала, что старуха была стара и больна. Но сердце всё равно разрывалось от боли. Она снова потеряла человека, который стал ей по-настоящему близким, который заменил ей мать и отца, который дал ей крышу над головой и веру в себя.
Только поздно вечером, когда Паша уже спал, а в доме было тихо и пусто без привычного ворчания, Вера решилась открыть ту самую коробку. Она поставила её на стол, дрожащими руками развязала узелок на старой бечёвке и подняла крышку. Внутри, аккуратно сложенные, лежали документы: свидетельство о праве собственности, договор дарения, зарегистрированный заранее у нотариуса, и плотный конверт с надписью «Вере». А под ними, на самом дне, она нашла обычный тетрадный лист, сложенный вчетверо. Вера развернула его и увидела заголовок, выведенный крупным, твёрдым почерком бабы Томы: «Кому позвонить, чтобы по-человечески меня проводили».
Список был длинный-длинный. Имён и фамилий, большинство из которых Вера видела впервые.
На похороны родственники съехались, кажется, всем скопом. За те пять лет, что Вера прожила здесь, она никого из них даже близко не видела. А теперь они стояли кучками у калитки и на лавочках — нарядные, в новых чёрных пальто, с букетами цветов и скорбными лицами людей, потерявших самого близкого и дорогого человека.
— Ах, Тамара Степановна, какая же это была женщина, — с чувством говорила одна из троюродных сестёр, промокая платочком сухие глаза. — Просто золотой человек, душа-человек!
— Да уж, тётка у нас была — загляденье, — подхватывала другая, поправляя на плече модную сумку. — Царствие ей небесное. Как мы теперь без неё?
Вера стояла чуть поодаль, прижимая к себе притихшего Пашу, который вертел в руках леденец, сунутый ему кем-то из сердобольных. Ей было до тошноты противно смотреть на этот спектакль. За всё время, пока она жила у бабы Томы, ни один из этих людей ни разу не позвонил, не приехал, не спросил, жива ли старуха, не нужны ли ей дрова, деньги, лекарства. А сейчас они изображали вселенскую скорбь, словно были самыми преданными родственниками.
Вера смотрела на этот съезд и чувствовала только одно: ей не терпелось, чтобы всё это поскорее закончилось.
Соседка, Дарья Сергеевна, тихонько подошла к ней и тронула за плечо.
— Ты не серчай на них, девонька, — сказала она негромко, кивая в сторону нарядных кузин. — На похоронах все маски надевают. Главное, что ты при ней была до последнего. Ты и Пашутка. А они... что с них взять.
Вера благодарно кивнула ей. Она очень надеялась, что этот тяжёлый день скоро закончится и она сможет остаться одна со своим горем. Но, как оказалось, всё только начиналось.
Не успела пройти и неделя с того дня, как бабу Тому проводили в последний путь, когда в калитку настойчиво постучали. Вера выглянула в окно, и сердце её, кажется, на миг остановилось, а потом ухнуло куда-то вниз. Те самые родственники, которые ещё недавно так самозабвенно рыдали на похоронах, теперь стояли у крыльца с бодрым, деловитым видом. Особенно радостно и самодовольно сияла Верина мать, Надежда Петровна.
Вера вышла на крыльцо, но дверь приоткрыла ровно настолько, чтобы они могли видеть её лицо. Холодный ветер тут же забрался под кофту, но она старалась не подавать виду.
— Чего вам надо? — спросила она спокойно, глядя прямо на мать.
Надежда Петровна, не дожидаясь приглашения, сделала шаг вперёд, почти вплотную приблизившись к двери.
— Мы у нотариуса сегодня были, — объявила она, и голос её сочился плохо скрываемым торжеством. — Завещания-то нет, Вера. Совсем нет.
— И что с того? — Вера чуть приподняла брови, изображая недоумение, хотя внутри уже всё похолодело от нехорошего предчувствия.
— Как это — что? — вмешался какой-то незнакомый Вере мужик, судя по всему, тот самый дядя, который на похоронах стоял в стороне и всё время молчал. — Значит, наследство наше по закону полагается. Ближе-то родственников, чем мы, у покойной не было.
Мать согласно закивала, поджав губы в довольной улыбке.
— Всё правильно, Вер. Я, между прочим, её родная племянница. Так что ты это… собирайся. Освобождай дом. — Она сказала это с такой лёгкостью, будто речь шла о том, чтобы вынести мусорное ведро.
Продолжение: