Тая не знала, сколько они просидели в темноте.
Время здесь, в этой холодной норе под землёй, текло иначе — тягуче, медленно, как смола по стволу сосны. Минуты сливались в часы, часы — в бесконечность. Она потеряла счёт тому, сколько раз разбойники проходили над их головой, сколько раз замирало сердце от близких голосов и топота.
Егор сидел рядом, прижимая её к себе, и Тая чувствовала, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, уверенно. Это успокаивало. Если он не боится, значит, всё будет хорошо. Значит, они выживут.
— Егор, — прошептала она, когда голоса стихли окончательно. — Сколько ещё нам здесь сидеть?
— Пока не рассветёт, — ответил он так же тихо. — Днём они вряд ли сунутся. Ночью искали — не нашли, устали, ушли греться. А утром, может, вернутся. Но мы к тому времени уже уйдём.
— Куда?
— Есть у меня одно место, — сказал Егор. — Верстах в пяти отсюда, в самой чаще. Там старая охотничья избушка, совсем заброшенная. Я туда лет пять не ходил, но, думаю, стоит ещё. Если доберёмся — там и переждём.
— А если разбойники найдут?
— Не найдут, — твёрдо сказал Егор. — Туда дороги нет, тропы звериные. Надо знать, где искать. А они чужие.
Тая замолчала, вслушиваясь в тишину. Тишина была плотной, как вата, давила на уши. Где-то далеко ухнула сова, и этот звук показался почти родным — живой, настоящий, не разбойничий.
— Егор, — сказала она вдруг. — А что, если они найдут твою избу? Твои вещи, припасы?
Он вздохнул.
— Найдут — значит, найдут. Избу сожгут, припасы заберут. Жалко, конечно, но не смертельно. Главное — мы живы. А избу новую срубим. Лес большой.
Тая удивилась его спокойствию. Сама она думала о тёплой избе, о печи, о запасе трав и еды — и сердце сжималось от мысли, что всё это пропадёт.
— Как ты можешь быть таким спокойным? — спросила она.
— А что толку нервничать? — усмехнулся Егор в темноте. — Нервы делу не помогут. Надо думать, как дальше быть. Паникой разбойников не распугаешь.
Они помолчали.
— Расскажи мне о своей дочке, — попросила Тая. — Пожалуйста.
Егор замер, потом медленно выдохнул.
— Зачем тебе?
— Хочу знать. Ты о ней говорил... мне кажется, это важно.
Он долго молчал. Тая уже думала, что не ответит, но потом заговорил — тихо, глухо, словно вытаскивая слова из самой глубины души.
— Машенькой звали. Машенька. Маленькая была, годов пяти. Волосы русые, кудрявые, глаза синие-синие, как васильки. Любила в лес со мной ходить. Я ей цветы показывал, птиц, зверей. Она не боялась — смелая была. На руки просилась, чтоб выше посмотреть. Смеялась звонко, как колокольчик...
Он замолчал, и Тая почувствовала, как дрогнула его рука.
— А потом заболела. Зимой, как сейчас. Лихорадка. Жена лечила, я травы собирал, знахарку звали из дальней деревни... не помогло. Сгорела за три дня. На моих руках умерла. Держал её, а она всё хуже и хуже, и глаза эти синие... погасли.
Тая прижалась к нему крепче.
— Прости, Егор. Прости, что заставила вспоминать.
— Ничего, — сказал он хрипло. — Ты спрашиваешь — значит, не всё равно. А мне... мне легче, когда говорю. Десять лет молчал — думал, лопну от этого молчания. А ты пришла — и словно отдушина.
Они сидели в темноте, и Тая слушала его рассказы о жене, о дочке, о жизни в лесу. Голос его был тихим, ровным, и под него она понемногу успокаивалась, даже задремала, привалившись к его плечу.
****
Разбудил её холод.
Тая вздрогнула и открыла глаза. Вокруг было по-прежнему темно, но холод пробирался под одежду, заставляя зубы стучать.
— Замёрзла? — раздался голос Егора. — Потерпи ещё немного. Скоро светать начнёт.
— Сколько времени?
— Не знаю. Часа три-четыре, думаю. Рассвет зимой поздно.
Тая пошевелилась, разминая затекшие ноги. В землянке было тесно, холодно, пахло сыростью и прелью. Она вдруг остро пожалела о тёплой избе, о печи, о горячем чае.
— Егор, — сказала она. — А если они нас всё-таки найдут?
— Не найдут.
— Но если? — настаивала она.
Он помолчал, потом ответил серьёзно:
— Тогда мне придётся их убить. Всех.
Тая замерла. В его голосе не было бравады, не было злости — только спокойная, холодная решимость.
— Ты сможешь? — спросила она.
— Смогу, — ответил он просто. — Я охотник, Тая. Я убивал зверей. Человек — не зверь, но когда речь о жизни и смерти... смогу. Ради тебя смогу.
У Таи перехватило дыхание.
— Ради меня?
— А ты думала, я тебя разбойникам отдам? — усмехнулся он. — Нет, красавица. Ты теперь моя. Моя забота. Я за тебя отвечаю. И если надо будет — положу всех, кто на тебя позарится.
Тая молчала, переваривая услышанное. Никто и никогда не говорил с ней так. Никто не обещал защищать ценой жизни. В столице все только и делали, что искали выгоду, интриговали, предавали. А здесь, в этой холодной землянке, сидел человек, готовый убивать ради неё.
— Егор... — прошептала она.
— Тсс, — перебил он. — Слышишь?
Тая замерла, прислушиваясь. Сверху донёсся звук — шаги. Кто-то ходил по лесу, совсем рядом.
— Тихо, — одними губами сказал Егор. — Не дыши.
Шаги приближались. Тая слышала, как скрипит снег под тяжёлыми сапогами, как трещат ветки. Кто-то остановился прямо над ними.
— Эй! — раздался грубый голос. — Где они? Я ж видел следы, сюда вели!
— Темно, ничего не видно, — ответил другой. — Может, в овраг ушли? Там дальше овраг глубокий.
— А если в землянке какой? Тут в лесу полно охотничьих нор.
— Проверь.
Сердце Таи забилось так громко, что, казалось, его слышно за версту. Она зажмурилась, вцепившись в руку Егора.
Сверху раздался звук — кто-то ходил прямо над ними, притоптывал, ворошил снег. Доски над головой жалобно скрипнули.
— Да тут вроде ничего, — сказал голос. — Снег плотный, не проваливается. Нет тут ничего.
— Ладно, пошли. Надо других догонять, они к тракту подались.
Шаги стали удаляться, стихать. Через несколько минут наступила тишина.
Тая выдохнула — и поняла, что всё это время не дышала. Лёгкие горели, в глазах потемнело.
— Ушли, — прошептал Егор. — На этот раз ушли. Но надо уходить. Сейчас же.
Он осторожно приподнял доски, выглянул наружу. Рассвет только начинался, небо на востоке серело, но в лесу было ещё темно.
— Чисто, — сказал он. — Вылезай. Тихо, быстро.
Тая выбралась из землянки, провалилась в снег, едва не вскрикнув от холода. Егор выбрался следом, задвинул доски, забросал снегом.
— Идём, — скомандовал он. — Держись за мной, шаг в шаг. И молчи.
Они пошли через лес. Егор двигался быстро, уверенно, петляя между деревьями, выбирая самые глухие тропы. Тая едва поспевала за ним, проваливаясь в сугробы, цепляясь за ветки, но не останавливалась. Страх гнал вперёд.
Солнце поднялось, осветило лес розовым светом. Стало немного теплее, но Тая этого почти не чувствовала — она была мокрая от пота и снега, замёрзшая, обессиленная.
— Егор, — выдохнула она. — Я не могу. Больше не могу.
— Можешь, — обернулся он. — Осталось немного. Вон за тем холмом.
Она собрала последние силы и пошла дальше.
И действительно — за холмом, в распадке между двух скал, стояла избушка. Маленькая, старая, с покосившейся крышей, занесённая снегом почти по окна. Но это была избушка. Жильё. Спасение.
— Пришли, — выдохнул Егор.
Он подошёл к двери, дёрнул — дверь не поддалась, примерзла. Он ударил плечом раз, другой — и дверь распахнулась, осыпав их снегом.
Внутри было темно, холодно.. Но это был дом.
Тая вошла, огляделась. Маленькая комната, печь-каменка, лавка вдоль стены, стол. Всё покрыто пылью и паутиной.
— Сейчас печь растоплю, — сказал Егор, доставая из-за пазухи кресало. — Дровишки здесь должны быть, я помню, оставлял.
Он нашёл дрова, затопил печь. Через полчаса в избушке стало тепло. Ещё через час — жарко.
Тая сидела на лавке, закутанная в старую, пыльную, но сухую шкуру, и смотрела на огонь. Глаза слипались, тело ломило от усталости.
— Егор, — сказала она. — А что дальше?
Он сел рядом, устало выдохнул.
— Дальше — жить будем, красавица. Здесь перезимуем. А весной — видно будет.
— А разбойники?
— Не найдут, — твёрдо сказал он. — Это место я никому не показывал. Даже жена не знала. Только я. Мы в безопасности.
Тая посмотрела на него — на его усталое, обветренное лицо, на седину в волосах, на мозолистые руки — и вдруг поняла, что этот человек стал для неё самым близким на свете. Ближе, чем мать, чем столичные подруги, чем все, кого она знала.
— Егор, — сказала она тихо. — Спасибо тебе. За всё.
Он улыбнулся — устало, но тепло.
— Не за что, Тая. Ты держись. Мы ещё поживём.
Она кивнула и закрыла глаза. Печь грела, рядом сидел надёжный человек, за стенами выл ветер, но здесь было тепло и спокойно.
Впервые за последние дни она почувствовала, что может уснуть спокойно. Без кошмаров. Без страха.
— Спи, красавица, — услышала она сквозь дрёму голос Егора. — Я посторожу.
И провалилась в сон — глубокий, чёрный, без сновидений.
***
Она проснулась от тишины.
Необычной, звенящей тишины. Даже ветер стих. Тая открыла глаза — в избе было светло, солнце пробивалось сквозь маленькое заиндевевшее окно.
Она лежала на лавке, укрытая несколькими шкурами. Егор сидел у печи, чистил ружьё. Увидев, что она проснулась, улыбнулся.
— Доброе утро, красавица. Выспалась?
— Который час? — спросила Тая хрипло.
— Полдень уже. Ты проспала почти сутки.
Тая села, удивлённо оглядываясь. В избе было прибрано, пахло едой — Егор, видно, сварил похлёбку.
— Есть хочешь? — спросил он. — Я зайца поймал, пока ты спала. Сытный бульон получился.
— Ты выходил? — испугалась Тая. — А если разбойники?
— Не бойся, — успокоил он. — Я осторожно. Осмотрелся — никого. Следов свежих нет. Ушли они, видно. На тракте добыча пожирнее.
Тая выдохнула с облегчением.
— Значит, мы в безопасности?
— Пока да, — кивнул Егор. — Но расслабляться рано. Зимой в лесу много опасностей. Волки, мороз, метель. И разбойники могут вернуться. Так что будем жить тихо, как мыши.
Он подал ей миску с горячим бульоном. Тая взяла, отпила — и чуть не застонала от удовольствия. Горячее, солёное, наваристое — лучше любого столичного кушанья.
— Вкусно, — сказала она. — Очень вкусно.
— Ешь, ешь, — кивнул Егор. — Силы нужны. Ты вон какая худая, кожа да кости. Отъедаться надо.
Тая улыбнулась и продолжила есть.
— Егор, — спросила она, доедая. — А чему ты меня сегодня научишь?
Он удивлённо поднял бровь.
— Хочешь учиться?
— Хочу. Ты сказал, что я должна уметь защищать себя. Я хочу научиться всему. Стрелять, дрова колоть, еду готовить... всему.
Егор смотрел на неё долго, потом улыбнулся — широко, радостно.
— А ты, красавица, с характером. Нравишься ты мне всё больше. Ну что ж... давай учиться.
И они начали.
****
Дни потянулись один за другим, похожие, но не скучные.
Каждое утро Егор учил Таю чему-то новому. Стрельбе из лука — она уже попадала в ствол дерева с десяти шагов. Обращению с ружьём — заряжать, целиться, стрелять. Разжиганию огня — кресалом, трутом, сухими ветками. Ориентированию в лесу — по мху, по солнцу, по звёздам.
Она училась колоть дрова — сначала неуклюже, чуть не поранив ногу, потом всё лучше и лучше. Училась готовить — похлёбки, каши, запекать мясо в углях. Училась различать следы зверей на снегу — заячьи, лисьи, волчьи.
Егор был терпеливым учителем. Никогда не ругал, не повышал голоса, только показывал, объяснял, поправлял. И с каждым днём Тая чувствовала, как меняется. Становится сильнее, увереннее, взрослее.
Они много разговаривали по вечерам у печи. Егор рассказывал о лесе, о животных, о своей жизни. Тая — о столице, о дворце, о том, как жила раньше.
— И не жалко тебе той жизни? — спросил он однажды.
Тая задумалась.
— Знаешь... — сказала она медленно. — Раньше думала, что это была настоящая жизнь. Балы, приёмы, наряды, интриги. А теперь... теперь мне кажется, что я спала всё это время. А проснулась только здесь, в лесу, с тобой.
Егор усмехнулся.
— Значит, не зря ты в моём лесу замёрзла?
— Не зря, — твёрдо сказала Тая.
Они сидели молча, глядя на огонь. И Тая думала о том, что, наверное, впервые в жизни она счастлива. По-настоящему, глубоко, несмотря на холод, опасность и неизвестность впереди.
Потому что рядом был он. Егор.
***
Однажды ночью Тая проснулась от странного звука.
Она прислушалась — вой. Волчий вой. Близко, совсем близко.
— Егор, — прошептала она, тряся его за плечо.
Он мгновенно проснулся, сел, прислушался.
— Волки, — сказал он спокойно. — Стая. Голодные. Чуют нас.
— Что делать?
— Ничего, — пожал он плечами. — В избу не войдут, дверь крепкая. А утром я схожу, посмотрю.
Но утром случилось то, чего они не ожидали.
Егор вышел наружу — и замер. Вокруг избушки, на снегу, были следы. Много следов. Волчьи следы. Они кружили вокруг, подходили к самой двери, но не решались войти.
А в двадцати шагах от избушки, под старой сосной, лежал волк. Мёртвый. С торчащей из бока стрелой.
— Егор... — прошептала подошедшая Тая. — Это ты его?
— Нет, — нахмурился Егор. — Я не стрелял.
Они переглянулись. И в этот момент из-за деревьев вышли люди.
Трое. В тёплых тулупах, с ружьями, с ножами на поясах. Не разбойники — охотники. Настоящие, лесные, свои.
— Здорово, — сказал старший, подходя. — Не ждали?
Егор напрягся, но ружья не поднял.
— Кто такие?
— Охотники мы, — ответил старший. — Из дальней заимки. Идём по следу разбойников, что на тракте бесчинствуют. Третьего дня наткнулись на их стоянку, разогнали. Ищем, может, кто живой остался. А тут — вы.
Он посмотрел на Таю, на её столичное платье, висевшее сушиться у двери, на Егора — и понимающе кивнул.
— Та самая барышня, что из кареты сбежала? Слышали мы про тебя. Губернатор награду обещал за спасение. И за поимку разбойников — тоже.
Тая замерла, глядя на него.
— Награду? Меня ищут?
— Ищут, — подтвердил охотник. — Думали, погибла. А ты вон где — живая, здоровая. И при мужике, — он усмехнулся, глядя на Егора.
Егор шагнул вперёд, заслоняя Таю.
— Она под моей защитой. И никуда не пойдёт, пока сама не захочет.
Охотник удивлённо поднял бровь.
— Да мы не забирать. Мы предупредить. Разбойники разбежались, но не все. Несколько человек в лесу остались, прячутся. Озлобленные, голодные. Могут напасть. Мы тут недалеко стан поставили, на неделю-другую. Если что — приходите, поможем.
Он кивнул своим, и они ушли в лес, растворились между деревьями.
Тая стояла, глядя им вслед, и не знала, что думать. Её ищут. Её хотят спасти. Она может вернуться в мир, к людям, к нормальной жизни.
Но посмотрела на Егора — и поняла, что не хочет.
— Егор, — сказала она тихо. — Я никуда не пойду. Я останусь с тобой.
Он обнял её, прижал к себе.
— Я знаю, красавица. Я знаю.
Продолжение следует...