Имение Глухая Сосна стояло на краю леса, окружённое вековыми елями и сугробами в человеческий рост. Три покосившиеся избы, барский дом с облупившейся краской, занесённая снегом конюшня — вот и всё хозяйство, которое должно было стать местом ссылки столичной фрейлины.
Анна Григорьевна, мать Таи, уже третий день не находила себе места.
Она стояла у окна и смотрела на заметённую снегом дорогу, которая вела от тракта к имению. Дорога была пуста. Ни кареты, ни саней, ни всадников — ничего.
— Нет её, — прошептала она. — Господи, нет её.
— Аня, отойдите от окна, — раздался голос из глубины комнаты. — Простудитесь.
Анна Григорьевна обернулась. В кресле у камина сидел её муж, Пётр Ильич, осунувшийся, постаревший за эти дни, с газетой в руках, которую он не читал уже час.
— Как я могу отойти? — с надрывом спросила она. — Дочь должна была приехать три дня назад! Три дня, Пётр! А её всё нет!
— Значит, задержалась в пути, — глухо ответил он. — Метель, дороги замело...
— Не было метели! — перебила Анна Григорьевна. — Я специально узнавала! Дороги чищены, погода ясная! Что-то случилось, я чувствую!
Пётр Ильич отложил газету и поднялся. Высокий, седой, с усталыми глазами человека, привыкшего к потерям, он подошёл к жене и положил руку ей на плечо.
— Аня, успокойся. Я уже послал людей на тракт. Вернутся — узнаем.
— Когда вернутся? — Они уехали утром, уже вечер! Где они?
Словно в ответ, за окном раздался конский топот. Анна Григорьевна рванула к двери, выбежала на крыльцо, накинув платок на плечи.
Во двор въезжали двое верховых — Егорка, молодой парень из дворни, и старый охотник Тимофей, которого послали на поиски. Лица у обоих были серые, встревоженные.
— Ну? — крикнула Анна Григорьевна, сбегая с крыльца по сугробам. — Нашли? Где она?
Егорка спрыгнул с лошади, снял шапку, мял её в руках, не решаясь заговорить.
— Барыня... — начал он и замолчал.
— Говори! — закричала Анна Григорьевна. — Ради бога, говори!
Тимофей спешился, подошёл, тяжело дыша. Ему было за шестьдесят, он помнил ещё деда Таи и в этом доме имел право говорить правду в глаза.
— Беда, Анна Григорьевна, — сказал он глухо. — Напали на карету. Разбойники.
У Анны Григорьевны подкосились ноги. Она схватилась за перила крыльца, чтобы не упасть.
— Что... что с ней? Где она?
— Не знаем, — покачал головой Тимофей. — Доехали до места. Карета перевёрнутая, лошади убитые, охрана... вся охрана мёртвая. Четверо гвардейцев, ямщик. Всех похоронили, кого нашли.
— А Тая? — выдохнула Анна Григорьевна. — Тая?!
— Следы есть, — быстро сказал Тимофей. — Женские, маленькие, в лес ведут. И ещё одни — тоже женские, видно, горничная с ней была. И следы разбойников — за ними.
Анна Григорьевна замерла, вцепившись в перила так, что побелели костяшки.
— И что дальше?
— Дальше следы запутанные, — вздохнул Тимофей. — Разбойники их догнали. Там, где они догнали, крови много. Видно, дрались. Но тел... тел мы не нашли.
— Как не нашли? — вмешался Пётр Ильич, подходя ближе. — Совсем ничего?
— Ничего, барин. Следы двух женщин и нескольких мужиков ведут дальше в лес. А потом... потом их волчьи следы перебили. Много волков, целая стая. Дальше мы не пошли — темно стало, да и волки рядом бродили, злые, голодные. Боязно.
— Значит, она могла выжить? — с надеждой спросила Анна Григорьевна. — Могла уйти?
— Могла, — кивнул Тимофей. — Если успела убежать, если спряталась... Но одна в лесу, зимой, без тёплой одежды, без еды... — он покачал головой. — Сами понимаете, барыня.
— А горничная? Дуняша? — спросил Пётр Ильич.
— Нет её. Следы есть, а тела нет. Может, тоже ушла. Может, разбойники с собой забрали. Может, волки.... Не знаю.
Наступила мёртвая тишина. Даже ветер, казалось, замер, слушая этот страшный разговор.
— Вы хотите сказать, — прошептала Анна Григорьевна, — что она может быть жива? Где-то там, в лесу?
— Может, барыня, — осторожно сказал Тимофей. — Только если жива — то чудом. Или если кто нашёл.
— Кто мог найти в таком лесу? — горько спросила Анна Григорьевна.
— Охотники там есть, — сказал Тимофей. — Отшельники. Я слышал, в тех краях один живёт, давно. Егором кличут. Мужик крепкий, зверя бьёт, лес знает. Если он её нашёл — мог спасти.
— Где нам искать этого Егора? — спросил Пётр Ильич.
— Не знаю, барин. Лес большой. Говорят, у него избушка где-то в чаще, у Чёрного утёса. Но туда дороги нет, тропы звериные. Зимой не пройти.
Анна Григорьевна закрыла лицо руками. Плечи её тряслись от беззвучных рыданий. Пётр Ильич обнял её, прижал к себе.
— Собирай людей, — приказал он Тимофею. — Всех, кто есть. Завтра с утра пойдёте в лес снова. Пройдёте по следам до конца. Найдёте — живую или мёртвую. Понял?
— Понял, барин, — поклонился Тимофей. — Только... барин, разрешите слово молвить?
— Говори.
— Если барышня жива и её нашёл тот охотник, она в надёжных руках. Егор — человек правильный. Я его знал когда-то, лет десять назад. Он жену и дочку похоронил, ушёл в лес...Если он её спас — он её не бросит.
— Откуда ты его знаешь? — удивился Пётр Ильич.
— Вместе охотились когда-то. Потом он ушёл в глушь, я остался. Но молва идёт — жив мужик, промышляет, никого не трогает.
Анна Григорьевна подняла заплаканное лицо.
— Тимофей... если найдёте её... если она жива... я озолочу. Всем озолочу. Только привезите мне дочь.
— Постараемся, барыня, — вздохнул Тимофей. — Бог даст, найдём.
Он ушёл, уводя лошадей. Анна Григорьевна стояла на крыльце, глядя на тёмный лес, и молилась всем богам, которых знала.
Пётр Ильич обнял её и увёл в дом. А за окнами выл ветер, и лес молчал, храня свои тайны.
****
За двести вёрст от Глухой Сосны, в роскошной усадьбе графини Строгановой, царило совсем иное настроение.
Графиня Елизавета Петровна Строганова, женщина пятидесяти лет, но сохранившая ухоженность и стать, сидела в будуаре перед зеркалом, пока горничная укладывала её седеющие волосы в замысловатую причёску. На губах графини играла довольная улыбка.
— Марфа, — сказала она, глядя на своё отражение. — Ты слышала новости?
— Какие, ваше сиятельство? — почтительно спросила горничная.
— Говорят, на тракте разбойники напали на карету, — небрежно бросила графиня. — Всю охрану убили. А карета та... представь себе, везла в ссылку одну провинившуюся фрейлину. Ту самую, что при дворе скандал устроила.
— Неужели? — ахнула Марфа, изображая удивление. — И что с ней?
— Пропала, — графиня усмехнулась. — Никто не знает, где она. Может, убили, может, в лесу замёрзла, может, волки съели. Такая жалость, правда?
Голос её сочился фальшивым сочувствием, от которого Марфе стало не по себе. Но она была опытной горничной и умела держать лицо.
— Конечно, ваше сиятельство, ужасная трагедия, — поддакнула она.
— Ужасная, — повторила графиня, и в глазах её мелькнул холодный торжествующий блеск. — Бедная девочка. Такая молодая, такая... наивная. Не умела себя вести при дворе, вот и получила по заслугам.
Марфа промолчала, продолжая укладывать волосы. Она знала свою госпожу достаточно хорошо, чтобы понимать: за этими словами кроется что-то большее. Но спрашивать не смела.
— Оставь меня, — приказала графиня, когда причёска была готова. — Я хочу побыть одна.
— Умница, — прошептала она своему отражению. — Какая же ты умница.
В дверь постучали.
— Войдите.
Вошла её дочь, Софья. Девятнадцати лет, хорошенькая, но с капризным выражением лица, унаследованным от матери.
— Маменька, вы звали?
— Звала, Софенька, звала, — графиня указала на кресло рядом с собой. — Садись, милая. Есть разговор.
Софья села, с любопытством глядя на мать.
— Я слышала новости, маменька. Про эту... как её... Таю. Говорят, она пропала.
— Пропала, — подтвердила графиня. — И, скорее всего, погибла.
Софья помолчала, потом спросила:
— Маменька... это вы?
Графиня удивлённо подняла бровь.
— Что — я?
— Это вы устроили? — прямо спросила Софья. — Нападение?
Графиня помолчала, потом медленно улыбнулась.
— Какая ты у меня догадливая, — сказала она. — В кого только?
— Маменька! — Софья испуганно оглянулась на дверь. — Но если узнают...
— Кто узнает? — перебила графиня. — Разбойники получили деньги и ушли. Их никто не найдёт. А если и найдут — что они скажут? Что какая-то графиня им заплатила? У них нет доказательств. А у меня есть алиби. В тот день я была в городе, у губернаторши на приёме. Полсотни свидетелей.
Софья смотрела на мать с восхищением и ужасом одновременно.
— Но зачем, маменька? Она же просто ссыльная. Она никому не мешала.
— Не мешала? — графиня прищурилась. — Ты ещё спрашиваешь? Эта выскочка, эта бесприданница смела соперничать с тобой! На балах на тебя никто не смотрел, все пялились на неё! Кавалеры вокруг неё увивались, а ты сидела у стенки! И ты спрашиваешь — зачем?
Софья опустила глаза. Мать говорила правду — при дворе Тая была заметнее, популярнее, хотя и была беднее. Это бесило, это унижало.
— А теперь её нет, — продолжила графиня. — И скоро все забудут о ней. А ты будешь блистать. Я тебе обещаю.
— Маменька... — Софья вдруг испугалась. — А если она жива? Если найдут?
— Не найдут, — твёрдо сказала графиня. — Я специально выбрала разбойников, которые не оставляют свидетелей. Они должны были убить всех — охрану, ямщика, эту девку и её горничную. Я заплатила за это хорошие деньги. Если кто-то выжил — они добьют.
— Но вдруг...
— Никаких вдруг, — отрезала графиня. — Всё продумано. А теперь иди, Софья. И забудь этот разговор. Его не было.
Софья встала, поклонилась и вышла. Но в дверях обернулась.
— Маменька... а вам не страшно?
Графиня удивлённо посмотрела на дочь.
— Страшно? Чего?
— Греха, — тихо сказала Софья. — Убийство — это грех.
Графиня рассмеялась — холодно, зло.
— Глупая ты ещё, Софья. В нашем мире, если не будешь грешить — сожрут. Запомни это.
Софья вышла, закрыв дверь. А графиня подошла к окну, глядя на заснеженный сад, и улыбнулась.
— Спи спокойно, Тая, — прошептала она. — Если ты, конечно, вообще где-то есть.
***
А в это время, за сотни вёрст от усадьбы Строгановых и от Глухой Сосны, в маленькой охотничьей избушке, затерянной в чаще леса, Тая чистила ружьё.
Руки её уже привыкли к этой работе — уверенно держали тряпицу, протирали ствол, смазывали замок. Егор сидел рядом, строгал новую стрелу и поглядывал на неё с одобрением. В свете печи лицо его казалось мягче, моложе, и Тая ловила себя на том, что смотрит на него дольше, чем следовало бы.
— Хорошо идёт, — сказал он. — Рука набивается.
— Спасибо, — улыбнулась Тая, отводя взгляд, чтобы он не заметил чего-то лишнего. — Ты хороший учитель.
— Ученица хорошая, — парировал он.
Они помолчали. За окнами выл ветер, но в избушке было тепло — печь гудела, дрова потрескивали. Тая украдкой посмотрела на Егора. Его большие, мозолистые руки так ловко строгали дерево, что залюбоваться можно. Она поймала себя на этой мысли и тут же устыдилась. Что за глупости лезут в голову? Он же старый....он спас её, приютил, относится как к дочери. А она?
— Егор, — вдруг сказала Тая, чтобы отвлечься от этих мыслей. — А как ты думаешь, меня ищут?
Он посмотрел на неё внимательно.
— Думаю, да. Мать, отец — должны искать. Особенно мать. Матери всегда ищут.
Тая вздохнула.
— Мама... она у меня хорошая, Егор. Очень хорошая.
— Расскажи, — попросил он, откладывая стрелу. — Если хочешь.
Тая помолчала, собираясь с мыслями.
— Мама меня всегда любила. Очень. Она из бедной семьи, за отца замуж вышла по любви, хотя ей пророчили другую партию. Она всегда говорила: «Счастье не в деньгах, Тая, счастье в том, чтобы рядом был тот, кто тебя понимает». Когда меня отправили ко двору, она плакала. Не хотела отпускать. Но отец настоял — сказал, что для карьеры это нужно.
— Значит, любит, — кивнул Егор.
— Очень, — у Таи дрогнул голос. — И я её люблю. И сейчас, наверное, она с ума сходит. Не знает, жива я или нет. А я здесь... и не знаю, хочу ли возвращаться.
Егор отложил стрелу, посмотрел на неё.
— Хочешь вернуться?
Тая замерла. Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, важный. Она посмотрела на него — на его серые глаза, на седину в волосах, на тёплую улыбку, которая так редко появлялась, но всегда была такой искренней. Сердце её дрогнуло.
— Не знаю, — честно ответила она. — С одной стороны — там мама, папа, дом. Они меня любят, я по ним скучаю. С другой... а что там за жизнь? Ссылка, забвение, я навсегда останусь той, кого опозорили при дворе. А здесь... здесь я научилась жить по-настоящему.
Она посмотрела на него, и в глазах её блеснули слёзы.
— Здесь ты, Егор. Ты меня спас, ты научил всему, ты стал мне... — она запнулась, потому что хотела сказать совсем не то, что можно говорить вслух. — Ты стал мне родным, — закончила она, но в душе почувствовала, что это не совсем правда. Родным — да. Но ещё и чем-то большим. Чем-то, о чём она боялась даже думать.
Он подошёл, сел рядом, обнял за плечи. От него пахло дымом, лесом и чем-то ещё — родным, надёжным, тёплым. Тая прижалась к нему, чувствуя, как бьётся его сердце — ровно, спокойно. И своё собственное сердце, которое билось совсем не ровно, а почему-то часто-часто.
— И ты мне родная, Тая, — сказал он. — Как дочка.
Дочка. Он сказал — как дочка. Тая улыбнулась сквозь слёзы и кивнула, проглатывая обиду на саму себя. Конечно, дочка. Что ещё он мог сказать? Она для него — ребёнок, спасённый птенец. А она... она просто глупая девчонка, которой показалось то, чего нет и быть не может.
— Егор, — спросила Тая, отстраняясь и вытирая слёзы. — А где ты похоронил Дуняшу?
Он помолчал, потом ответил:
— Недалеко от моей старой избушки. Там, где мы встретились. Я тебе говорил — под сосной, у Чёрного утёса. Могилу вырыл глубокую, крест поставил. Травами сухими присыпал. Хорошее место, тихое. Она там как под защитой.
— Я хочу когда-нибудь туда сходить, — сказала Тая. — Попрощаться по-настоящему. Она была мне как сестра. Единственная, кто не бросил меня после всего.
— Сходим, — кивнул Егор. — Весной, когда снег сойдёт. Или когда разбойники уйдут. Не сейчас — опасно.
— Думаешь, они всё ещё там?
— Могут быть. Я вчера далеко ходил, проверял. У тракта их следы есть, но старые. Ушли они, похоже. Но возвращаться пока рано.
Тая вздохнула, помолчала, потом решилась спросить:
— Егор, а если меня найдут? Если придут и заберут?
Он посмотрел на неё долгим взглядом.
— Ты хочешь, чтобы тебя забрали?
— Я не знаю, — прошептала она. — Я хочу быть там, где мне хорошо. А мне хорошо здесь. С тобой.
Он улыбнулся — той самой тёплой, доброй улыбкой, от которой у Таи каждый раз замирало сердце.
— Тогда оставайся. Сколько захочешь.
Он сказал это так просто, так буднично, будто речь шла о чём-то обыденном. А у Таи внутри всё перевернулось.
— Правда? — спросила она тихо.
— Правда, — кивнул он.
Тая прижалась к нему, чувствуя, как по щеке течёт слеза — тёплая, благодарная. И горькая тоже — потому что она понимала, что для него она действительно семья. Дочка. А для неё... для неё он стал чем-то большим, но сказать об этом она не могла. Не сейчас. Может, никогда.
— Спасибо, Егор, — прошептала она.
— Не за что, красавица.
Они сидели так долго, глядя на огонь. Тая думала о маме, которая, наверное, сейчас сходит с ума от горя. О папе, который ищет её по лесам. О доме, куда она, может быть, никогда не вернётся. И о нём — о Егоре, который сидел рядом, такой родной, такой близкий, и даже не догадывался, что творилось у неё в душе.
Ночью, лёжа на своей лежанке, Тая долго не могла уснуть. Смотрела в темноту и думала. Вспоминала, как он впервые появился из-за деревьев с копьём в руке. Как отогревал её замёрзшие руки. Как нёс на руках умирающую Дуняшу. Как учил стрелять из лука, терпеливо поправляя её руки. Как говорил «красавица» — и от этого слова внутри разливалось тепло.
— Глупая, — прошептала она самой себе. — Глупая девчонка. Он же старый. Он тебя как дочку. А ты...
Она зажмурилась и приказала себе не думать. Не чувствовать. Не надеяться.
Но сердце не слушалось.
Где-то за стеной ухнула сова, ветер завыл в трубе, а Тая лежала и думала о том, что, наверное, впервые в жизни она влюбилась. По-настоящему. Не в столичного франта с пустыми глазами, не в богатого наследника, который искал выгодную партию. А в простого лесного отшельника с сединой в волосах и добрыми серыми глазами.
И от этой мысли было и страшно, и сладко, и горько одновременно.
— Что же мне делать? — прошептала она в темноту. — Господи, что же мне делать?
Но ответа не было. Только ветер выл за окнами, да печь тихо потрескивала, да где-то далеко, в Глухой Сосне, её мать не спала вторую ночь, глядя на заснеженную дорогу и молясь о чуде.
А Тая лежала и слушала, как за стеной посапывает Егор, и думала о том, что чудо уже случилось. Оно случилось в тот самый миг, когда он вышел из-за деревьев с копьём в руке.
Она только не знала, что с этим чудом делать дальше.
***
Утром Тая встала раньше обычного. На улице ещё было темно, но она уже не могла лежать — мысли гнали прочь, заставляли двигаться, что-то делать.
Она вышла во двор, набрала снега в ведро, принесла в избу, поставила греться. Егор ещё спал — сказывалась усталость последних дней. Тая смотрела на него спящего и не могла отвести взгляд.
Лицо его во сне казалось моложе, спокойнее. Морщины разглаживались, и он становился похож на того мужчину, каким был, наверное, лет десять назад — до смерти жены и дочки. Красивый. Сильный. Надёжный.
Тая отвернулась, прикусила губу. Хватит. Не смей.
Она занялась хозяйством — растопила печь, согрела воды, приготовила незамысловатый завтрак из вчерашней похлёбки. Когда Егор проснулся, на столе уже дымились миски.
— Ого, — удивился он, садясь. — Хозяйственная какая. Совсем деревенской стала.
— Учусь у лучшего учителя, — улыбнулась Тая, но улыбка вышла натянутой.
Егор посмотрел на неё внимательно.
— Не спала ночью? — спросил он.
— Немного.
— О чём думала?
Тая отвела взгляд.
— О маме. О доме. О том, что дальше делать.
— И что надумала?
— Ничего, — вздохнула она. — Чем больше думаю, тем меньше понимаю.
Егор кивнул, не стал допытываться. Они ели молча, и Тая была благодарна ему за это молчание. Он не лез в душу, не расспрашивал, не требовал ответов. Просто был рядом. И этого было достаточно.
— Сегодня пойдём дрова заготавливать, — сказал он, доедая. — Запасы надо делать. Зима длинная.
— Хорошо, — кивнула Тая. — Я готова.
Она действительно была готова. К работе, к холоду, к любым испытаниям. Только к одному она не была готова — к тому, что творилось у неё в сердце.
****
День прошёл в работе. Они пилили дрова, таскали в избу, укладывали в поленницу. Тая уставала так, что к вечеру валилась с ног, и это было спасением — в усталости мысли притуплялись, чувства затихали.
Вечером они сидели у печи, пили чай с травами. Егор рассказывал о лесе, о зверях, о том, как однажды встретил медведя-шатуна и еле унёс ноги. Тая слушала, смеялась, но краем глаза следила за ним — за его руками, за его улыбкой, за тем, как огонь отражался в его глазах.
— Ты сегодня какая-то другая, — заметил он вдруг. — Задумчивая.
— Устала, — нашлась Тая. — День тяжёлый.
— Отдыхай тогда. Я сам тут управлюсь.
— Нет, — быстро сказала она. — Я посижу с тобой. Если можно.
Он улыбнулся.
— Сиди, конечно. Мне с тобой хорошо.
Простые слова. Обычные. А у Таи сердце забилось чаще.
— Егор, — сказала она. — А ты когда-нибудь любил? По-настоящему?
Он удивлённо поднял бровь.
— Странный вопрос. Конечно. Жену любил. Дочку.
— А после? — спросила Тая и сама испугалась своей смелости. — После их смерти? Никого не было?
Егор покачал головой.
— Нет, Тая. Сердце моё там, с ними. Я никого больше не искал. Да и где в лесу искать? Волчицу, что ли?
Он усмехнулся своей шутке, а Тая отвела взгляд, чтобы он не увидел, как дрогнули её губы.
— А если бы встретил? — спросила она тихо. — Если бы встретил женщину, которая... ну, которая тебе понравилась?
Егор задумался.
— Не знаю, — ответил он честно. — Наверное, испугался бы. Привык я один. И потом, кто я такой? Охотник, отшельник, ни кола ни двора. Кому я нужен?
— Ты хороший, — вырвалось у Таи. — Ты очень хороший. И добрый. И надёжный. Ты...
Она осеклась, поняв, что говорит лишнее.
Егор посмотрел на неё с удивлением.
— Спасибо, красавица. Ты тоже хорошая. Добрая. Я рад, что ты у меня есть.
Он сказал это так просто, так по-отечески, что Тая улыбнулась сквозь подступившие слёзы.
— Я тоже рада, Егор. Очень рада.
Они помолчали. А потом Егор встал, потянулся.
— Спать пора. Завтра снова работать.
— Спокойной ночи, — сказала Тая.
— Спокойной ночи, красавица.
Он ушёл за занавеску, а Тая осталась сидеть у печи, глядя на огонь. И думала о том, что никогда ещё не была так счастлива и так несчастна одновременно.
Счастлива — потому что он рядом. Несчастна — потому что никогда не сможет сказать ему о том, что чувствует.
— Ничего, — прошептала она огню. — Я справлюсь. Я сильная. Он научил.
Она легла на свою лежанку, закрыла глаза и постаралась уснуть. И под мерный вой ветра за окнами ей это почти удалось.
Почти.
Потому что перед глазами всё время стоял он — с копьём в руке, с доброй улыбкой, с седыми висками и серыми глазами, в которых отражался свет печи.
Её Егор.
Который никогда не узнает, что она чувствует.
Продолжение следует...