Часть 11. Глава 24
За окнами вагона мелькали белые от снега поля, перелески и редкие полустанки, названия которых терялись в морозной дымке. В купе было тепло и уютно, мерно стучали колеса, укачивая и навевая дремоту. Дмитрий смотрел на жену. Катя спала, свернувшись калачиком на нижней полке, заботливо укрытая одеялом. Ее лицо было безмятежным. Две недели в Сочи сделали свое дело – стерли с него тени недавней усталости и внутренней боли, которую им обоим пришлось пережить. Соболев поймал себя на мысли, что впервые за долгое время не ждет подвоха от наступающего дня, не прокручивает в голове сложные схемы операций и не вздрагивает по ночам от звука, похожего на отдаленный артиллерийский залп.
В Сочи, конечно, было не лето. Черное море встречало их штормовыми седыми волнами и пронизывающим ветром. Купаться приходилось в подогреваемом бассейне отеля, от которого к вечеру пахло хлоркой и нагретой пластмассой шезлонгов. Но им было все равно. Они гуляли по пустынной набережной, держась за руки, заходили в крошечные кафе, где пахло корицей и горячим шоколадом, бродили по почти безлюдному дендрарию и ходили в кино на дурацкие комедии, где можно было смеяться в голос, не думая о серьезности бытия. Этого времени хватило, чтобы снова научиться просто быть вместе – без оглядки на госпиталь, на боевые действия, на ту драму, что едва не развела их. Это был их личный, короткий, но такой необходимый рай.
– Дима, – Катя открыла глаза и улыбнулась ему сонной, теплой улыбкой. – Мы скоро приедем?
– Через пару часов, – он поставил стакан, из которого пил ароматный чай, на столик, звякнув подстаканником. – Выспалась?
– Ага, – Прошина села, поджав под себя ноги. – Знаешь, я, кажется, даже соскучилась. По запаху операционной, по суете... по ним всем. Странно, да?
– Нормально, – Дмитрий усмехнулся. – Это наш второй дом. А домой всегда хочется.
Он смотрел в окно на проплывающие мимо заснеженные перелески и думал о том, как быстро человек привыкает к хорошему. Еще вчера они с Катей сидели в уютном ресторанчике на набережной, ели пирожные и слушали, как волны бьются о бетонные волнорезы. А сегодня поезд уносит их обратно, в самое пекло. И, как ни странно, военврач не чувствовал сожаления. Было какое-то спокойное принятие: их место там. Осознание этого придавало сил.
Поезд замедлил ход, за окном поплыли окраины знакомого города – серые многоэтажки, занесенные снегом промышленные зоны, редкие прохожие, кутающиеся в воротники. Дмитрий помог Кате собрать вещи, и через полчаса они уже стояли на перроне, втягивая носом морозный воздух, который здесь, в сотнях километров от линии фронта, казался особенным – горьковатым, с примесью дыма и еще чего-то неуловимого.
«Дом» для них теперь находился в полутора тысячах километров от Москвы, в прифронтовом госпитале, куда эвакуационный транспорт, от квадроциклов до танков, ежедневно привозил «груз триста» в надежде, что там спасут, вылечат. Там, в этой воинской части, где помимо уставов неформально, но неоспоримо действовала клятва Гиппократа, военврачей Соболева и Прошину ждали.
До районного центра добирались на рейсовом автобусе, до госпиталя их отвёз Родион Раскольников – Соболев заранее позвонил помощнику начальника, сержанту Свиридову, чтобы тот отправил за ними транспорт. Не на попутках же добираться, – слишком долго и опасно. В машине пахло бензином, но Катя даже не морщилась – за месяцы работы здесь она привыкла ко многому.
Раскольников всю дорогу рассказывал последние новости: кто приехал и кто покинул госпиталь, где и куда прилетало на прошлой неделе, что недавно к ним прибыл новый хирург капитан Лавр Анатольевич Бушмарин, который благодаря своим шикарным усам и манере выражаться сразу получил прозвище «Гусар».
Соболев слушал вполуха, глядя на знакомые места, и думал о том, что его действительно тянет сюда, в этот холодный, израненный войной край. Странное дело – он чувствовал здесь какую-то правду жизни, которую в мирном Сочи, с его глянцевыми витринами и вечной суетой, уже не находил.
Встреча с начальником госпиталя полковником Романцовым вышла скомканной, хотя начиналась почти пафосно. Едва они, скинув вещи в опустевшем за время их отсутствия помещении жилого модуля, зашли к нему в кабинет доложить о возвращении, Олег Иванович поднялся из-за стола и буквально раскинул руки для объятий.
– Родные вы мои! Вернулись! – Романцов обхватил сначала Катю, прижав к груди, так что та на мгновение потерялась в запахе одеколона, коим полковник щедро себя полил, затем по-медвежьи облапил Дмитрия, хлопая его по спине. – Ну как отдохнули? Загорели! Молодожены! Садитесь, рассказывайте.
Катя, смущаясь от такого напора, присела. Дмитрий остался стоять, опершись рукой о спинку стула жены. Что-то в поведении полковника его насторожило. Слишком уж сладкими были причитания, слишком натянутой казалась улыбка. Романцов вообще был человеком настроения: сегодня он мог быть душой компании, а завтра – превратиться в жесткого, придирчивого начальника. Соболев знал за ним эту черту, но сейчас фальшь казалась особенно заметна. Полковник суетился, как провинившийся школьник, и это настораживало больше всего.
– Олег Иванович, спасибо, все отлично, – вежливо ответила Катя. – А у вас тут как? Мы пока ехали обратно с Раскольниковым, он рассказал, что несколько раз были большие запарки.
Романцов тут же переключился, его лицо приняло озабоченное выражение командира, несущего тяжкое бремя.
– Ох, Катенька, даже не спрашивай! – он театрально закатил глаза и тяжело опустился в свое кресло. – Знал бы, что так выйдет, ни за что бы вас в этот отпуск не отпустил. Работы – завал. Врачей катастрофически не хватало. Впору было самому становиться за операционный стол, если бы я только умел это делать, конечно, – он неловко хихикнул. – Вы теперь для меня, как манна небесная.
– Олег Иванович, вы выглядите уставшим, – заметила Катя, внимательно вглядываясь в лицо полковника. Под глазами у него залегли глубокие тени, лицо было одутловатым, словно он не высыпался неделями. – Может, вам тоже стоит взять отпуск?
– Какой отпуск, Катенька! – отмахнулся Романцов. – Война отпусков не дает. Вы лучше расскажите, как Сочи? Погода хоть порадовала? Я слышал, там в этом году зима суровая.
Дмитрий слушал этот непринужденный треп, и внутреннее напряжение росло с каждой минутой. Романцов явно что-то недоговаривал, увиливал, ходил вокруг да около. Соболев переглянулся с женой. Та тоже почувствовала фальшь – ее чуткий нос хирурга, привыкший за версту чуять патологию, сейчас улавливал явную поведенческую дисфункцию в поведении начальника.
Доктор Прошина быстро рассказала о том, что погода в Сочи была ничем не примечательной. Она хотела еще добавить что-то, но Соболев мягко ее перебил:
– Олег Иванович, а что случилось-то? Почему такой аврал? Вы же не с пустым местом остались. У нас же крепкая бригада была. Ну, Миша Глухарёв понятно, ему крепко досталось. Но Родион нам рассказал, что сюда прибыл новый хирург, значит, уже полегче, а самое главное, где Жигунов?
При упоминании Гардемарина Романцов заметно сжался. Его благодушие слетело, как шелуха с луковицы. Он заерзал в кресле, отвел глаза в сторону, нервно пожевал губами, словно пробуя на вкус горькую пилюлю. Воцарилась неловкая тишина.
– Дима... Катя... – начал он наконец, и голос его утратил начальственную уверенность, став каким-то просительным, почти жалобным. – Вы же понимаете, ситуация... Я вам звонил тогда, говорил... Точнее, пытался сказать, что...
– Олег Иванович, не тяните, – тихо, но твердо сказала Катя. В ее голосе появились металлические нотки, которые Соболев слышал у нее только в операционной, когда дело касалось жизни пациента. – Что случилось с Денисом?
Романцов поднял на нее глаза, полные, как ей показалось, не столько печали, сколько досады и даже какого-то мелкого, трусливого раздражения.
– Забрали Дениса. Арестовали и увезли. Старший следователь по особо важным делам подполковник Багрицкий добился... ну, в общем, санкции. Теперь Жигунов в штабе округа. Там его дело дальше расследуют.
– По какому обвинению? – голос Дмитрия зазвенел сталью. Он сделал шаг вперед, почти вплотную приблизившись к столу Романцова. Полковник инстинктивно отодвинулся вместе с креслом.
– Да вы что, не знаете? – Романцов всплеснул руками, изображая удивление, но глаза его бегали. – Из-за дочки его. Из-за Ниночки. Он же документы ей подделал, чтобы удочерить. Свидетели, Клим Андреевич рассказал, это подтвердили. Далее против Гардемарина обвинительные показания.
– Но его же надо вернуть! – Катя подалась вперед. – Он же ни в чем не виноват! Один из лучших хирургов, которого я знаю! Он сколько людей спас! Вам же это тоже прекрасно известно! Вы же сами говорили, что на таких, как Жигунов, отечественная военно-полевая хирургия держится.
– Как это «не виноват», Катерина Владимировна? – осадил ее Романцов, и его голос стад жёстче. – Документы подделал? Подделал. Подлог есть подлог. Не важно, что денег не давал в виде взяток, не важно, что действовал из гуманистических соображений. Состав преступления налицо. Закон есть закон. И потом, что я-то могу? Я ему не адвокат.
– То есть вы, Олег Иванович, нашего Гардемарина сдали с потрохами? – Дмитрий смотрел на полковника в упор, не мигая. В его тоне не было вопроса, а констатация факта, от которой у Романцова дернулась щека.
– Майор, ты забываешься! – Романцов побагровел и для убедительности хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнула ручка и звякнула о металлическую подставку. – Я что, по-твоему, преступников должен покрывать? Думаешь, мне в радость, что моего подчиненного, можно сказать, брата нам, в кутузку упекли? Я что, по-твоему, звонил в СК и просил его арестовать? Все вопросы к Багрицкому. Он вышел на след этого преступления, раскопал его, нашел доказательства и тому подобное. А я преступников покрывать не намерен. Какими бы чудесными специалистами они ни были!
– Виноват, товарищ полковник, – сквозь зубы процедил Соболев, четко, но с такой ледяной вежливостью, что Катя поежилась. В этом «виноват» слышалось все: и презрение, и окончательный приговор Романцову как человеку. – Разрешите идти? Приступать к своим обязанностям. Работа стоит.
– Дима, ну что ты в бутылку лезешь?! – тон Романцова тут же сменился с начальственного на заискивающе-дружеский. – Ты думаешь, мне легко? Я же к вам по-братски отношусь. И к тебе, и к Кате, и к Денису. Просто... ну что я могу сделать? Руки связаны. У меня приказ, субординация. Я не могу пойти против решения штаба округа, ты же понимаешь!
– Могли бы хотя бы позвонить туда, – не выдержала Катя. – Рассказать, кто он такой. Сколько сотен, тысяч жизней спас. Как на передовой под пулями оперировал, когда его самого чуть не убило. Рассказать, какой это человек! Рассказать, что он нам всем как брат!
– Ну... позвоню, конечно, – закивал Романцов, с облегчением хватаясь за эту мысль, как за спасательный круг. – Обязательно позвоню. Думаю, там тоже не дураки сидят, разберутся. Увидят, что Денис – ценнейший кадр, герой... Может, и ограничатся условным сроком. Или вообще замнут. Я сегодня же позвоню, честное слово. Вы идите, работайте, а я… Сделай все от меня зависящее.
– Спасибо, Олег Иванович, – сухо сказал Дмитрий и, развернувшись, направился к двери.
Из кабинета они вышли молча. Катя чувствовала, как внутри закипает горькая обида и злость на собственную беспомощность. Романцов, конечно, трусливо умыл руки. Он даже не попытался отстоять своего человека перед «варягами» из штаба. А ведь Денис столько для них всех сделал! Сколько раз он подменял уставших коллег, сколько ночей не спал у постели тяжелых раненых, сколько раз рисковал жизнью, выезжая на передовую! И вот теперь такое равнодушно-холодное отношение. Несправедливо.
В жилом модуле было прохладно и пахло пылью и застоявшимся воздухом. Они молча распаковали вещи, разложили по местам привезенные из Сочи магнитики и гостинцы для коллег. Военврач Соболев переоделся в форму, движения его были резкими, скулы сжаты до такой степени, что на них перекатывались желваки.
– Дима, – Катя подошла к нему, положила руки на плечи, пытаясь остановить эту внутреннюю дрожь. – Не молчи. Пожалуйста.
– Я его больше уважать не смогу, – глухо сказал он, не оборачиваясь. Голос его звучал так, словно каждое слово давалось с трудом. – Понимаешь? Он нас своими близкими называл. За стол сажал, в душу лез, про жизнь расспрашивал. А когда пришло время ответить, спрятался за букву закона. Денис для него теперь не товарищ, не коллега, не спасенные жизни, а «уголовный элемент», от которого надо дистанцироваться, чтоб самому не замараться. Трусость хуже предательства.
– Может, он действительно ничего не может сделать? – осторожно предположила Катя, хотя сама в это не верила. – Начальник госпиталя – не такая уж большая шишка. Следственный комитет, штаб округа...
– Может, – резко обернулся Дмитрий. – Он полковник. У него есть связи, знакомства, авторитет. Он мог бы поднять шум, написать рапорт, подключить прессу, в конце концов. Рассказать, кого они там судят. Но он не будет. Потому что боится за свою пятую точку.
– Что будем делать? – спросила Катя, вглядываясь в его лицо. Она знала этот взгляд: так Дмитрий смотрел перед самыми сложными операциями, когда счет шел на секунды и никто, кроме него, не знал, как поступить правильно.
– Работать, – Дмитрий повернулся к ней, и в его глазах она увидела не только гнев, но и холодную, ледяную решимость. – Работать, как никогда. А в свободное время думать, как вытащить Гардемарина. У меня есть кое-какие знакомства в Москве. В Главном военно-медицинском управлении. Буду звонить, писать. Мы его не бросим.
Она молча кивнула, прижавшись к нему. Короткий рай закончился. Они вернулись в реальность, где война калечит не только тела, но и судьбы, где справедливость часто отступает перед бумажками и чинами, и где такие люди, как Денис Жигунов, оказываются за решеткой только потому, что кто-то вовремя не захотел подставить плечо.