Зима в Веретьевске, словно уставшая актриса после долгого и мрачного спектакля, наконец начала сдавать позиции. С кружевных карнизов крыш зазвенела первая капель, снег посерел и осел, обнажая промёрзшую землю, а в воздухе, помимо привычной морозной свежести, запахло далёким, едва уловимым, но несомненным обещанием весны: оттепелью, грязью и надеждой. В честь этого сезонного перелома, а также, как значилось в торжественном циркуляре, разосланном в оба корпуса, «в честь успешного завершения чрезвычайной ситуации и начала новой главы межучрежденческого сотрудничества», решено было устроить в стенах женской академии совместную Масленицу, что все восприняли как мудрую уловку начальства, чтобы наконец-то всех накормить досыта без последующих разбирательств.
Организацию, разумеется, возложили на Экспериментальную учебно-исследовательскую группу по изучению аномальных магических явлений и междисциплинарному взаимодействию, поскольку только они обладали опытом координации хаотичных процессов. Под чутким, неусыпным и слегка циничным руководством кураторов, разумеется, которые немедленно превратили приготовление блинов в полевые учения.
Актовый зал, ещё так недавно бывший ареной позора, скандалов и оглушительных провалов, теперь представлял собой поразительное и очень ароматное зрелище, ведь воздух в нём был густ и сладок, пропитан запахами сбитня, топлёного масла и греховно-вкусной жареной муки, от которой немедленно текли слюнки. Длинные, составленные в ряд столы буквально ломились от яств, которые удалось-таки выбить у вечно стонущего завхоза, увидевшего в этом шанс списать годовой запас крупы: горы блинов всех мастей, от простых до загадочных «зелёных с мятой, для улучшения умственной концентрации», тазы с румяным вареньем, миски со сметаной, икра, вернее, её бойкая имитация из свёклы, но очень патриотичная на вид, и, венчал всё это изобилие, огромный, блестящий, пыхтящий ровным жаром самовар, похожий на добродушного, объевшегося лешего, который вот-вот начнёт рассказывать байки.
Звягинцева, облачённая в невиданно пышное праздничное платье с кружевами, произнесла трогательную, слегка затянутую речь о «прощении, обновлении и силе коллективного духа, способного даже простое тесто превратить в зримый символ единения», после чего все с облегчением перешли к самой сути праздника. Генерал Крутоверхов, стоявший навытяжку, отсалютовал блину на собственной тарелке и коротко бросил в пространство:
– В атаку! — После чего в зале начался благословенный, шумный и абсолютно неуставной хаос, который очень напоминал успешную боевую операцию, только вкуснее.
Пелагея, Лукерья и вечно суетливая Анечка с женской стороны, Григорий, Васька и молчаливый силач Степан с мужской, все они, в явное и радостное нарушение всех пунктов устава о раздельном пребывании, толклись у гигантских чугунных сковородок, которые расставили прямо в зале, рискуя устроить пожар, но теперь уже с официального разрешения. Мезенцев, исполнявший роль «ответственного за противопожарную безопасность процесса жарки», на деле только и делал, что похаживал между ними и ворчал, точно старый полковой повар, попавший в лапшу быстрого приготовления: – Неправильно, совсем не по уставу! Блин, он, братцы, как оборонительный щит, надо равномерно распределять тесто тонким слоем, а не лить эту жижу кучей, смотри-ка, дыра образовалась, через такую брешь любая сметана просочится и нанесёт урон тарелке, а потом ещё и объяснительную писать!
Костромина же, к всеобщему изумлению, сняла свой строгий тёмный наряд, закатала до локтей безукоризненно белые рукава нового платья и лично встала у одной из сковородок, и надо сказать, стряпала она с тем же суровым, стратегически выверенным выражением лица, с каким когда-то громила их на допросах, только теперь вместо протокола в руках у неё была поварёшка.
— Звонцова, меньше артистической болтовни, больше масла на сковороду, мы здесь не в театре, а на стратегически важном объекте питания! Ветрова, не пялься на Орлова, следи за нагревом, он у тебя неравномерный, слева уже горит, а справа сырое! Орлов, кстати, что это ты там вычерчиваешь циркулем на салфетке, вместо того чтобы есть?
— Определяю оптимальный диаметр блина для максимального соотношения «площадь-пропорции начинки» при минимальных потерях на обжарку краёв, — не отрываясь, ответил Григорий, помечая что-то в блокноте, лежавшем рядом с тарелкой, как будто это была карта местности, а не место для завтрака.
— Выкинь циркуль, немедленно, блин существует, чтобы его есть, а не чтобы высчитывать до микрона, это тебе не геодезическая съёмка! Василий! Отойди от самовара, он не для того, чтобы заглядывать в него, как в бездонную магическую пропасть, рискуя обжечь брови и остаться без них перед весной!
Но даже её привычные окрики не могли испортить всеобщего, заразительного веселья, ведь где-то сбоку запела, заиграла плясовую старая скрипка, которую, кажется, принёс кто-то из кадетов, вспомнив, что масленица — это всё-таки праздник. Васька, схватив огромную деревянную ложку, принялся азартно отбивать ритм по медному тазу для теста, что заставило Февронию Илларионовну Шелест, дремавшую в углу с фолиантом на коленях, вздрогнуть и пробормотать сквозь сон:
– А… кавалерийская атака под Бородино, знакомый, хаотичный такт, только тогда стучали копыта, а не ложка по тазу…
Блины получались разными, как и их создатели, что было вполне предсказуемо. У Лукерьи выходили ажурные, кружевные, почти невесомые творения, которые она, конечно, пыталась сразу же оценить с эстетической точки зрения. У Степана, толщиной в добрый палец, настоящие блиноподобные крепости, способные утолить голод целого взвода и, возможно, остановить лёгкую кавалерию. Пелагея, к собственному удивлению, обнаружила, что её внутренняя «птица» спокойна и словно нагрета этим общим теплом, будто наелась самой лучшей сметаны, и она даже невольно, движимая этим ощущением, придала одному своему блину лёгкую, волнообразную форму, так что он вышел похожим на отпечаток гигантского, причудливого пера.
— Символично, — заметил Григорий, разглядывая её творение, словно это был не кулинарный изыск, а образец нестабильной материи. — Нестабильная, негеометричная, но эстетически привлекательная форма, демонстрирующая высокий коэффициент оригинальности и, возможно, скрытый потенциал.
— Спасибо! — огрызнулась Пелагея, но уже беззлобно, смазывая тот самый блин вареньем.
Лукерья, между тем, уже вовсю вела тонкие торговые переговоры со Степаном, пытаясь выменять у него двойную порцию «икры» на обещание «тонко зарядить» его спортивные перчатки магией удачи в предстоящих внутренних соревнованиях по поднятию гирь, что, как она уверяла, повысит его шансы на победу как минимум на пятнадцать процентов. Анечка же, красная от жара и всеобщего внимания, как неутомимая пчела, выносила на подносах всё новые и новые стопки румяных, дымящихся блинов, вызывая искренний восторг и аплодисменты, а также тихие возгласы «да куда же столько, мы же лопнем!».
И вот, когда пир был в самом разгаре, а все присутствующие уже основательно подкрепились, развеселились и изрядно заляпались вареньем, что, впрочем, считалось хорошей приметой, Костромина вдруг отставила свою сковороду и подозвала к себе Пелагею, просто кивнув на свободный стул рядом с собой. Та, с привычным замиранием сердца, ведь старые рефлексы умирают медленно, осторожно подошла и села, готовясь к новой порции замечаний.
Не говоря ни слова, Костромина налила ей чаю из самовара в тонкую, с цветочками, фарфоровую чашку, явно из директорского сервиза. Сама же прихлёбывала из своей гранёной, практичной, как всё, что с ней связано. Потом, глядя куда-то в пространство над бушующим, шумящим залом, где Васька уже пытался учить смущённого кадета казачьему танцу, используя вместо шашки прихваченную сковородку, что, конечно, выглядело очень жизнеутверждающе, она произнесла ровным, обыденным голосом, без всякого предупреждения:
– В следующий раз, Ветрова, будешь взрывать или расковыривать что-то менее ценное, чем исторический фундамент, например, старый школьный сортир за вторым корпусом, его, кстати, действительно давно пора ремонтировать, а бюджет никак не утвердят, так что ваши инициативы могли бы сойти за акт милосердия к аварийному сооружению.
Пелагея поперхнулась чаем, едва не выронив хрупкую чашку, и она широко раскрытыми глазами посмотрела на Костромину, чьё лицо было по-прежнему строгим и собранным, но в уголках глаз, в мелких, почти невидимых морщинках, что появляются от часто сдерживаемого, глубоко запрятанного смеха, собрались лучики, тёплые и живые, как первый весенний солнечный зайчик.
— Авдотья Семёновна… я… я ведь больше не собираюсь ничего взрывать, честное слово, — пролепетала Пелагея, чувствуя, как горят её щёки.
— Врунишка, — безжалостно, но как-то даже с одобрением констатировала Костромина, отламывая вилкой аккуратный кусок блина. — Будешь, не сегодня и не завтра, но обязательно будешь, это в вашей природе. И он, — почти незаметный кивок в сторону Григория, корпевшего над своими расчётами, будто блины были очередной физической головоломкой, — будет тебе в этом помогать, обеспечивая «научное обоснование» и, вероятно, графики. Но теперь, — она сделала паузу, подчёркивая значимость момента, — у вас для этого есть специальный журнал, куда вы обязаны будете заранее вносить предполагаемую мощность взрыва, список возможных повреждений и план мероприятий по ликвидации последствий, по форме 7-б, благо, я её уже подготовила. Это, считай, и есть прогресс — переход от хаотичного героизма к управляемому.
И, отломив ещё один кусок, она принялась есть с видом человека, который только что установил в этом несовершенном мире ещё один, маленький, но очень важный порядок, где нашлось место и для чуда, и для взрывов, и для правильного их оформления в трёх экземплярах.
Слова эти, негромкие, но долетевшие до ближайших ушей, вызвали мгновенную, нарастающую реакцию, ведь сначала фыркнул, подавившись чаем, Мезенцев, потом громко, раскатисто рассмеялся Степан, и волна смеха прокатилась по залу, подхваченная Васькой и остальными, так что даже генерал Крутоверхов, стоявший в стороне, фыркнул, поспешно пряча неожиданную, широкую улыбку в свои пышные, казацкие усы. Вся абсурдность и прелесть ситуации, строгая, непреклонная завуч, обсуждающая за чаем с блинами будущие взрывы сортиров как рядовую хозяйственную необходимость, висела в воздухе, как самый румяный, самый вкусный и самый весёлый блин, подброшенный высоко-высоко и удачно пойманный на лету, да ещё и с малиновым вареньем.
Праздник длился до самого синего вечера, пока не кончились дрова для самовара и силы у скрипача. Когда начали расходиться, гостинцы, аккуратные свёртки с блинами, давали теперь не только ученикам, но и преподавателям, стирая последние намёки на субординацию и напоминая, что все они здесь, по сути, одна большая и слегка сумасшедшая семья. Костромина, уже в пиджаке, сунула в руки Пелагее и Григорию по особенно увесистому, жирному пакету, похожему на секретный пакет с документами, только пахнущему маслом.
— На, исследуйте, пищевую ценность, энергетический потенциал, их совместимость с разными сортами чая, влияние на когнитивные функции после восьми часов вечера, письменный отчёт принесёте к понедельнику, не позднее, и чтобы были выводы и рекомендации, это вам не игрушки.
Они вышли на широкое, запорошенное тающим снегом крыльцо, и вечер был тихий, морозный, но уже без той леденящей, зимней хватки, что сковывала всё несколько недель назад.
— Ну что, — сказал Григорий, поправляя очки, мгновенно запотевшие от резкой смены температуры. — Завтра, четырнадцать ноль-ноль, лаборатория номер два, предварительная тема: «Анализ структурной целостности и вкусовых свойств блина после повторного разогрева в различных средах, включая духовой шкаф и магический поток низкой интенсивности».
— С нетерпением жду, — совершенно честно, без тени иронии, ответила Пелагея, и это была чистая правда, потому что даже самая странная исследовательская работа теперь казалась частью чего-то большего, общего и своего.
Они разошлись, и Пелагея, закутавшись в тёплую шаль, ещё долго смотрела, как удаляются в сумеречную даль тёмные фигуры кадетов через сереющий, протаявший парк, где уже пробивалась первая, робкая трава. Лукерья, уже строя в голове планы по выпуску эксклюзивной линии блинов с золотым клеймом «Заряжено энергией Пульсара» для самых взыскательных клиенток, болтала рядом что-то весёлое и бесконечно далёкое от проблем фундаментов и разломов.
В окнах родной академии горел тёплый, жёлтый свет, и там было тепло, пахло блинами, маслом и счастьем, и там всё ещё звучали обрывки смеха, музыки и споров о том, чей блин круглее. А впереди, за порогом этой уютной кутерьмы, была весна, были новые, ещё не написанные правила, новые, немыслимые исследования и, конечно же, новые, совершенно неизбежные неприятности, которые почему-то теперь не пугали, а лишь слегка будоражили кровь.
Но теперь это были их неприятности, общие, легальные, с уставом в одной руке, с пакетом ещё тёплых блинов в другой, и с неотъемлемым правом на горячий чай, общий смех и новую, уже совместную историю после того, как всё будет позади.
Продолжение следует...