Зима в Веретьевске была не просто временем года. Она была строгой классной дамой, которая вымела небо до сияющей прозрачности, навела лоск на сугробы и сковала реку таким звонким льдом, что он гудел, как гигантская гитарная струна, когда по нему гулял суровый ветер. Пелагея Ветрова и Лукерья Звонцова мчались по узкой улочке, задыхаясь, нет, захлёбываясь ледяным воздухом и подступающей паникой. Их овчинные полушубки и огромные, укрывающие их головы шали делали подруг похожими на два несуразных, запыхавшихся гриба. Из-под шалей выбивались рыжие непослушные вихры Пелагеи и аккуратная, но сейчас безнадёжно сбившаяся чёрная коса Лукерьи.
— Я же говорила, не надо было эту вторую пачку «Каракум» доедать! — выдыхая пар, как маленький разъярённый дракон, шипела Лукерья. — Теперь у меня в боку боль, и я умру! Умру красивой и ничьей, и ты будешь виновата!
— Не умрёшь, — отмахнулась Пелагея, лихорадочно озираясь. Взгляд её выхватывал из зимней пелены знакомые детали: покосившийся фонарь, следы полозьев, дыру между штакетника — Смотри!
В высоком, почерневшем от времени заборе, что ограждал сад Академии Благородных Ведьм и Устроительниц Быта, зияла дыра. Не элегантная лазейка, а именно дыра, с торчащими, словно рёбра, драными досками. Легендарная «Лазейка отчаяния», известная всем студенткам, но тщательно игнорируемая преподавательским составом.
— Не смей! — задохнулась Лукерья, хватая подругу за рукав. — Нас поймают! Нас вышвырнут в первом же семестре! Меня сироту бесприданную! И я пойду в прачки! У меня руки от стирки отвалятся, и меня никто замуж не возьмёт, никогда!
Но Пелагея уже ползла. Юбка в пол отчаянно цеплялась за щепки, корсет, это проклятие всех времён и народов, немилосердно впивался в рёбра, но через три секунды она была по ту сторону. Ветви старых лип, припорошенные инеем, смотрели на неё с немым укором.
— Луша, давай! — прошептала она, просовывая руку в тёмный пролом и ища там подругу.
Снаружи раздался стон, шуршание ткани, и в дыру, как чёрно-синий пудинг, просочилась Лукерья. Они отряхнулись, наспех поправили друг на друге пиджаки с потускневшей серебряной эмблемой-молотом, и ринулись к главному зданию.
Академия возвышалась перед ними, громада псевдоготики и помпезного барокко, с облезающей позолотой на карнизах и стрельчатыми окнами, в которых тускло светились люстры. Даже здесь, в саду, она пахла старыми книгами, дешёвой политурой, щами с прошлого четверга и девчачьими надеждами, которые здесь же, как правило, и хоронили. Из распахнутых дверей главного входа лилась торжественная, унылая музыка и голос директрисы, уже начавшей речь.
Они были на финишной прямой. Оставалось каких-то несчастных двадцать шагов, когда их окликнули:
— Ветрова. Звонцова. — Голос был негромким, сухим и холодным, как этот зимний воздух. Он возник из-за ствола векового дуба, будто его материализовала сама тень.
Девушки мгновенно замерли, как зайцы перед удавом.
Из тени выплыла фигура Авдотьи Семёновны Костроминой. Завуча по воспитательной части и живое воплощение всех суровых тётушек мира. Её тёмное платье сидело на ней, как латы, седина в тёмных волосах была убрана в безупречно тугой узел, а взгляд… Взгляд был таким, что им, казалось, можно было колоть орехи и чистить картофель для зелья от сглаза.
— Опоздали, — констатировала Костромина. Она не спрашивала, а просто вынесла приговор, как само собой разумеющееся.
— Авдотья Семёновна, это всё паровоз… — начала было Лукерья. Глаза её мгновенно наполнились искренними, блестящими, как два весенних ручья, слезами. — Он встал, понимаете ли, на запасной путь из-за снежных заносов, а мы…
— Паровоз, — повторила Костромина, не меняя интонации. Её взгляд медленно скользнул вниз, к подолам их юбок. — Интересно. А грязь на ваших юбках, сударыни — это тоже с запасного пути? Или, может, это особая, придворная грязь, которую носят все благородные девицы в этом году?
Пелагея почувствовала, как у неё внутри что-то ёкнуло и зажглось, знакомое, колючее, опасное. Это билась её магия. Как пойманная птица в клетке, которая рвётся на волю и может наломать дров. Девушка сжала кулаки в рукавицах, пытаясь утихомирить это глупое, бесполезное пламя.
— Мы… мы поскользнулись, — выдавила она.
— У ворот, — добавила Костромина. Её серые и пронзительные глаза, словно два ледяных шила, встретились с взглядом Пелагеи. — У самых ворот. Внезапно образовалась… грязевая наледь. Верно?
В её голосе была сталь и понимание. Полное, безраздельное понимание всей их лжи: от первого до последнего слова.
— Так точно, — прошептала Лукерья, уже почти поверив в эту наледь сама.
Костромина медленно вынула из кармана маленькую книжечку: «Журнал проступков и назиданий». Щёлкнула серебряным карандашиком. Звук был безжалостен, как удар крошечного молоточка судьбы.
— Опоздание на торжественную линейку первого дня. Попытка ввести преподавателя в заблуждение. И… — она сделала паузу, и эта она повисла в воздухе тяжелее снежной тучи, — нарушение целостности школьного имущества... В лице забора.
Лукерья ахнула. Пелагея почувствовала, как птица в груди бьётся сильнее, угрожая вырваться и сделать что-нибудь эдакое, например, заставить снег под ногами Костроминой закипеть или превратить её безупречный пучок в гнездо для сорок.
— Первое предупреждение, девицы, — голос Костроминой понизился до опасного, доверительного шёпота, который был страшнее любого крика. — В нашей академии есть три вещи, которые не прощают. Издевательство над котом-лаборантом. Колдовство на преподавательский состав. И систематическое нарушение субординации и распорядка. Вы стоите на скользкой дорожке, ведущей в глубокую выгребную яму под названием «отчисление». Ясны перспективы?
Подруги кивнули, не в силах вымолвить и слова.
— Тогда марш в зал. Тихо. Как две церковные мыши, у которых отняли всю десятину. И да поможет вам небожительница Екатерина, если вы чихнёте громче, чем позволено уставом.
Она сделала шаг в сторону, пропуская их. Девушки прошли в сторону здания, шаркая ногами и чувствуя тяжелый, как груз ответственности за все их будущие глупости, взгляд завуча на своих спинах.
— Пелашка… — шёпотом всхлипнула Лукерья, уже в притворе, пахнущем нафталином и страхом. — Всё… всё пропало. Это конец.
Пелагея выпрямила спину, хотя корсет яростно сопротивлялся этому движению. Внутри всё ещё колыхалось и гудело. Но теперь к страху примешивалось что-то ещё. Упрямство. Злость. Вызов.
— Ещё нет, — так же тихо, но уже твёрдо ответила она, прислушиваясь к гудящей в груди силе. — Это только начало года. И, похоже, начало… весёлое.
И, втолкнув подругу в благоухающий полынью зал, где директриса вещала о добродетели, чистоте помыслов и магии как служению обществу, Пелагея Ветрова шагнула навстречу своей нелепой, рискованной и единственно возможной судьбе.