Часть 1. НЕНОРМАЛЬНАЯ
Лена стояла посреди кухни и смотрела, как закипает чайник. Обычный механический процесс: вода нагревается, превращается в пар, давит на крышку. Раньше ей нравилось это шипение, набирающее силу перед финальным щелчком выключателя. Сегодня она просто ждала, когда можно будет налить воду.
В комнате играл телевизор. Муж смотрел футбол. Иногда оттуда доносились крики — он болел. Громко, эмоционально, взахлеб. Ему можно. Ему можно всё.
— Ты чего там застыла? — крикнул он, не оборачиваясь. — Чай сделай, только покрепче.
Она молча опустила пакетик в кружку. «Покрепче», — повторила она про себя. Как приказ. Раньше, года три назад, она бы ответила. Может быть, пошутила бы: «Сам себе налей, великий спортсмен». Или просто улыбнулась.
Все началось с того момента, когда она однажды вбежала в комнату с известием о повышении на работе, светясь от счастья. Тогда он даже не дал ей договорить.
— Не ори, как ненормальная, — бросил он, не отрывая взгляда от экрана. — У людей выходной, а она скачет. Сядь.
Она тогда села. Счастье ушло куда-то в живот, сжалось там в твердый холодный комок.
Потом был случай с ее мамой. Она попала в больницу, прихватило сердце. Лена плакала, собирая сумку, трясущимися руками пыталась застегнуть молнию. Он вышел из спальни, злой, потому что она разбудила его возней.
— Хватит истерику разводить. Чего ты ревешь? Врачи вылечат, не паникуй раньше времени.
Она замолчала. Засунула слезы внутрь, глубоко, туда же, где уже лежало задушенное счастье. Слезы — истерика. Злость — агрессия. Радость — идиотизм. Грусть — кислое лицо. Он запретил ей быть живой. Ей разрешалось только одно состояние — «удобно». Удобно молчать. Удобно соглашаться. Удобно варить этот чай покрепче.
И она привыкла.
Она поставила кружку на столик у его кресла. Он даже не посмотрел на нее, только буркнул: «Молодец».
Часть 2. Я НЕ ЧУВСТВУЮ СЕБЯ
В кабинете у психолога пахло деревом и мятой. Женщина напротив смотрела внимательно, но мягко. В руке у Лены была чашка с теплым чаем. Пить не хотелось. Хотелось говорить.
— Расскажите, что вас беспокоит, — сказала психолог.
Лена открыла рот. В голове пронесся ураган: «Я больше не чувствую себя живой. Я как будто сплю. Мне страшно. Мне хочется кричать, но я не могу. Я злюсь на него, но я не имею права злиться, потому что злость — это плохо».
— Я… — голос сорвался. — Я не знаю.
Психолог молчала, выдерживая паузу. В этой тишине Лена вдруг отчаянно захотела расплакаться. Прямо здесь, при постороннем человеке. Комок в горле вырос до размеров кулака, защипало в носу. Но слезы не шли. Вместо них была пустота. Сухая, выжженная пустыня.
— Я не чувствую… себя, — выдавила она наконец шепотом. — Я забыла, как это.
И тут её накрыло. Не слезами — ужасом. Холодным, липким, как смола. Она попыталась вспомнить, как пахнет дождь. Она любила дождь, любила выбегать под него босиком. Она попыталась представить этот запах — и не смогла. Она попыталась вспомнить, как стучит сердце, когда влюбляешься — в груди было пусто. Она забыла. Она столько лет давила в себе каждое живое движение души, что погубила ее. Осталось только тело. Робот, который ходит на работу, делает чай и говорит «спасибо» в ответ на похвалу.
Самый страшный момент в жизни Лены наступил не тогда, когда он орал на неё. И не тогда, когда он впервые назвал её истеричкой. А сейчас. В уютном кресле, под мятный запах. Когда она поняла, что внутри неё — вакуум.
— Я не чувствую боли, — сказала она вдруг громко и четко. — Я должна сейчас плакать, но я не могу. Я забыла, как плачут. Я хочу злиться на себя за это, но я не знаю, как это — злиться.
Она смотрела на психолога широко распахнутыми глазами, и в них впервые за долгие годы начало что-то зарождаться. Жизнь, которая билась внутри, пытаясь пробить асфальт, которым он закатал её сердце.
Часть 3. ТЫ — НИКТО
Первый крик вырвался через неделю.
Она опоздала с ужином на десять минут. Он зашел на кухню, кривя рот в привычной усмешке: «Опять копаешься, как сонная муха. Вечно у тебя всё через одно место…»
Дальше он договорить не успел.
— Замолчи! — заорала она.
Он замер с открытым ртом. Никогда. Ни разу она не повышала на него голос. Лена стояла, сжимая половник, и её трясло. Внутри полыхнуло. Ярко, больно, обжигающе. Это была ярость. Дикая, неконтролируемая, живая.
— Ты... ты чего? — опешил он.
— Я не робот, — выдохнула она. — Я человек. Я имею право опаздывать. Имею право ошибаться. Имею право орать!
Она выбежала из квартиры, хлопнув дверью так, что штукатурка посыпалась. Выбежала в ночь, в холод, и разрыдалась. Слезы текли ручьем, соленые, горячие, смывая слой за слоем ту серую корку, которой он её покрыл. Она рыдала от боли, от обиды, от счастья, что может рыдать.
Она училась заново. Через слезы, через крик, через громкую музыку в наушниках и танцы посреди комнаты, когда его не было дома. Она ловила каждую эмоцию, вспоминала вкус жизни.
А через месяц она спокойно собрала чемодан.
— Ты куда? — спросил он, всё еще уверенный в своей власти.
— К себе, — ответила она. — К той, которая умеет смеяться и плакать.
— Перебесишься и вернешься. Куда ты денешься? Без меня ты — никто.
Она посмотрела на него в последний раз. В его глазах не было любви. Там был контроль. В её глазах впервые за много лет горел огонь. Маленький, слабый, но живой.
— Рядом с тобой я была никем, — сказала она. — А теперь я есть.
Дверь закрылась. Осталась тишина. Но теперь Лена её не боялась. Потому что внутри у неё наконец-то звучала музыка.