Часть 11. Глава 23
В ординаторской тихо и пусто. Денис Круглов сидит за столом, уткнувшись в историю болезни. Перед ним дымится кружка с чаем – уже третья за смену, судя по кольцам от донышка на столе. Рядом – Ольга Великанова, она что-то быстро пишет в документах, и ручка у неё скрипит с таким напором, словно она пытается процарапать слова насквозь, до самого стола.
Эти двое расположились на разных концах стола, между ними пропасть в полметра и ещё большая пропасть в глазах. Мне кто-то говорил, кажется, это была старшая медсестра Катя Скворцова, что еще некоторое время назад Ольга и Денис собирались сочетаться законным браком, но потом между ними словно черная кошка пробежала. Никто не знает, как выглядела эта «кошка» и откуда она взялась, но отношения между молодыми людьми явно охладились. Они даже перестали вместе уходить с работы и приходить, из чего коллеги сделали вывод, что больше вместе не живут.
Как и всякая женщина со здоровым любопытством, я хотела было поинтересоваться у Ольги, в чем дело, но решила все-таки этого не делать. Мало ли, что у человека может быть на душе? И потом, мы же с ней не близкие подруги, в конце концов. Я старше, к тому же сама не замужем. Если буду просто так соваться с вопросами, Великанова может это воспринять, как грубое вмешательство в свою личную жизнь.
Я сажусь на своё место, тянусь к клавиатуре, чтобы внести данные пациентки в систему. Рука натыкается на что-то холодное и гладкое. Ручка. Моя новая, идеально пишущая, гелевая, чёрная, которую утром прятала во внутренний карман под бейдж. Спрятала – это не ради красного словца, потому что в нашем отделении ручки исчезают с мистической неотвратимостью: утром кладёшь на стол, отворачиваешься на секунду – и всё, только воздух и чужая совесть.
Вот и сегодня получилось точно так же. В какой-то момент я хлопнула рукой по карману, а ручки там и нет. И вот сейчас поворачиваю голову. Она на месте. Откуда взялась?! Поворачиваюсь к двери, оттуда заходит Зоя Филатова. Кладет на стол папку с медицинскими картами.
– Послушай, – говорю медсестре. – Ты же не брала мою ручку?
Она поднимает брови, смотрит на меня и глазами хлопает.
– Ольга Николаевна, – отвечает с улыбкой. – Я свои ручки прячу в шкафчике, под замком. И то пропадают. В конце смены одной-двух как не бывало! Мистика.
– Тогда как она здесь оказалась?
В ординаторской тишина. Денис поднимает голову от бумаг, смотрит на меня, потом на ручку, потом на Великанову. Ольга краснеет и отводит глаза с видом человека, которого застали на месте преступления, но который ещё надеется, что пронесёт.
– Оль, – говорит Денис тихо. – Ты же говорила, что на посту взяла.
– Я взяла, – бормочет коллега, не поднимая глаз. – Но это была моя. Такая же.
– Одинаковых не бывает, – вздыхает Зоя философски. – Ручки, как люди, уникальны. Это только кажется, что они все на одно лицо.
Я беру ручку в руку. Тёплая. След от пальцев на пластике. Чуть сдвинутый колпачок – кто-то крутил его в руках, пока думал. Моя ручка, никаких сомнений.
– Ладно, – говорю. – Живите пока. Но вечером спрячу в сейф.
– У нас нет сейфа, – замечает Зоя.
– Куплю. Вот специально для таких вещей, маленький, чтобы можно было поставить в шкафчик и запирать.
Зоя усмехается и уходит. Денис, хмыкнув, снова утыкается в бумаги. Ольга сидит неподвижно, глядя в стену. Между ними воздух звенит от недосказанных слов – тех, которые копятся несколько дней, набирают вес и рано или поздно падают на чью-нибудь голову. Но мне ссориться с ней совсем не хочется. Ну, взяла и ладно. Вернула же, хоть и не признаётся.
Я открываю карту и начинаю печатать. Ручка лежит передо мной, как трофей. В приёмном покое начинается новый день, и впереди ещё много записей, так что неизвестно, как сложится судьба маленького предмета. Кстати, помнится, Великанова однажды пришла в отделение с новенькой ручкой и всем стала хвастать с детской непосредственностью, что это подарок ее отца. Причем не по какому-то особому поводу, а просто так.
Мы старательно рассмотрели предмет. Вещь оказалась очень дорогой. Золото, рубины. Возвращая ей ручку, доктор Звягинцев с умным видом сказал:
– Оленька, никогда больше не приносите сюда эту вещь. Вы даже не заметите, как быстро ей приделают ноги. Жаль будет, если подарок вашего папа так быстро уплывет в чужие руки.
Великанова послушалась, больше мы ту ручку не видели, а место в её кармане, как и прежде, заняли простые. Те самые, которые имеют свойство пропадать и материализовываться в самых неожиданных местах, чтобы потом окончательно исчезнуть.
***
Часы показывают три минуты четвёртого. Самое глухое время. Те часы, когда даже хронические больные затихают, когда прекращаются голоса в коридорах и помещениях, когда телефон звонит раз в полчаса и то чаще всего по ошибке – перепутали номер, звонят в аптеку или в такси. Ночь зависла в точке равновесия между вчера и завтра.
В фойе пусто. Зоя дремлет на стуле у поста, уронив голову на грудь и сложив руки на коленях с профессиональным достоинством спящего часового. Сауле Мусина ушла в ординаторскую пить чай – её смена закончилась, но она ждёт своего парня, который обещал заехать после ночной смены на «Скорой». Его машина, конечно, задерживается – они всегда задерживаются.
Я сижу за компьютером, дописываю отчёты. На мониторе 04:07. До утра ещё три часа, и если повезёт, можно будет даже подремать полчаса на кушетке в том маленьком помещении, которое формально считается второй процедурной, но её очень давно, ещё со времен доктора Печерской, используют в качестве крошечной комнаты отдыха.
Звуки в пустом отделении особенные. Гудение ламп дневного света – низкое, монотонное, от него начинает болеть голова, если прислушиваться, поэтому лучше этого не делать. Писк мониторов из шокового зала – ритмичный, успокаивающий, как сердцебиение огромного зверя, который дышит ровно и пока не собирается просыпаться. И шаги. Они в пустом коридоре слышны издалека. Эхо множит их, превращает в топот великана. Сначала я думаю, что мне кажется. Но нет, приближаются. Тяжёлые, быстрые, не шаги даже – бег. Нарастающий, срочный.
Встаю. Зоя открывает глаза и сразу оказывается на ногах – сон у неё лёгкий, профессиональный, такой, который умеют спать только медики и молодые родители. Двери распахиваются. Бригада «Скорой» влетает так, что колёса каталки отрываются от пола на повороте и визжат по линолеуму. Фельдшер, немолодой уже мужчина с седыми висками и измотанным лицом человека, который видел за сегодняшнюю ночь уже слишком много, кричит ещё с порога:
– Инфаркт! Обширный! Давление падает, сознание спутанное! Везли с вызова, мужчина, пятьдесят два года, жаловался на боль в груди, через пять минут отключился!
Я уже рядом. На каталке больной. Крупный, тяжёлый, лицо серое, как незагрунтованный бетон, глаза закрыты, дыхание редкое, поверхностное – такое, будто тело уже экономит каждый вдох. Кардиомонитор, который везёт фельдшер, показывает жуткую картину: широкие комплексы, тахикардия, экстрасистолы одна за другой. Сердце работает на пределе и вот-вот сорвётся в фибрилляцию.
– Давление? – спрашиваю, на ходу ощупывая пульс на сонной артерии. Он есть, но нитевидный, еле уловимый, как сигнал с дальней радиостанции.
– Шестьдесят на сорок, было пять минут назад. Сейчас даже не меряли, везли.
– В первую смотровую! Зоя, готовь дефибриллятор, необходимые препараты, инфузионный насос! Кардиотоническое разведи!
Мы вкатываемся в палату. Я перехватываю пациента под плечи, помогая переложить его на кровать. Тело тяжёлое, безвольное, руки висят плетьми. Кожа холодная, липкая – уже включился механизм шока, когда организм сворачивает кровоснабжение на периферии и бросает все резервы на сохранение сердца и мозга.
– ЭКГ снимаем, – командую я, хотя Зоя уже ставит электроды – быстро, привычно, не глядя.
На экране монитора – хаос. Синусовая тахикардия с частыми желудочковыми экстрасистолами, комплексы деформированы, сегмент ST поднят выше некуда. Передняя стенка левого желудочка, обширная зона. Если это инфаркт, то катастрофический – из тех, которые в учебниках называют «трансмуральными» и сопровождают мрачной статистикой.
Перечисляю лекарства, которые нужно дать немедленно. Филатова работает, как автомат: шприцы, ампулы, катетеры. Движения отточенные, без лишней суеты – именно такими они и должны быть в реанимации, где паника убивает вернее болезни. Я ввожу препараты один за другим, краем глаза следя за монитором. Давление всё ещё низкое, пульс скачет.
И тут пациент открывает глаза. Это происходит внезапно. Только что он был без сознания, и вдруг веки поднимаются – медленно, тяжело, как будто они весят килограмм каждое, – и я вижу совершенно ясный, осмысленный взгляд. Не мутный, не блуждающий, а именно ясный. Такое бывает перед самой смертью – просветление, вспышка сознания, когда мозг отдаёт последние приказы телу. Врачи знают это. Но знание не делает это легче.
Мужчина смотрит на меня, потом медленно переводит взгляд куда-то вверх и влево, в тёмный угол бокса, где стоит только пустая стойка для капельниц и висит тень от лампы – неподвижная, чёрная, ни на что не похожая.
И говорит. Голос у него ровный, спокойный, даже удивлённый. Не испуганный. Голос человека, который узнал кого-то знакомого там, где не ожидал встретить:
– А, ты уже здесь. Ну, пошли.
Я застываю. Зоя замирает с ампулой в руке. На мониторе происходит то, чего мы боимся больше всего: ровный синусовый ритм сменяется частоколом желудочковых комплексов, потом они становятся шире, реже, расплываются, – и вдруг прямая линия.
Асистолия.
– Начали! – кричу я, бросаясь к груди пациента. – Непрямой массаж! Зоя, адреналин болюсно! Разряд готовь!
Кладу руки на грудину, сцепляю пальцы и начинаю качать. Тридцать нажатий, два вдоха мешком Амбу, который Зоя уже приладила к лицу. Снова нажатия. Грудная клетка проваливается под ладонями, хрустят рёбра – это нормально, значит, давлю достаточно сильно. Главное – не останавливаться.
– Есть пульс? – спрашиваю я, не прекращая массажа.
– Нет, – Зоя смотрит на монитор. – Линия прямая.
– Адреналин!
Зоя вводит препарат в катетер. Я продолжаю качать. Секунды тянутся резиной. Пот льёт по лицу, заливает глаза – вытереть некогда, некогда даже моргнуть. Руки начинают неметь от нагрузки, запястья горят, но не могу остановиться. Останавливаться нельзя.
– Разряд?
– Пробуем. Все от стола!
Мы отходим. Зоя жмёт кнопку. Тело пациента выгибается дугой, падает обратно. Монитор молчит. Прямая линия, равнодушная и окончательная.
– Продолжаем массаж!
Снова нажатия. Снова адреналин. Ещё разряд. Ничего.
Мы работаем двадцать минут. Столько времени я давлю ему на грудь, Зоя вводит препараты, Сауле, которая прибежала на шум прямо с кружкой чая и поставила её на тумбочку у двери, меняет нас на массаже. Мы перепробовали целый комплекс веществ. Сердце не откликается. Монитор молчит.
В 04:47 я выпрямляюсь. Руки дрожат от усталости, спина мокрая, в ушах стучит собственный пульс. Смотрю на часы.
– Останавливаем реанимационные мероприятия. Время смерти: четыре часа сорок семь минут, – говорю я глухо.
Сауле отходит от стола. Зоя крестится быстро и незаметно – не украдкой, а именно незаметно, как делают люди, для которых это не жест, а внутренняя необходимость. Тишина в палате стоит такая, что слышно, как капает физраствор из порванной системы на пол – мерно, терпеливо, как будто времени теперь снова много.
Смотрю на лицо пациента. Оно спокойное, даже умиротворённое. Глаза закрыты, рот чуть приоткрыт. Он похож не на мёртвого, а на спящего, который вот-вот проснётся и скажет что-нибудь ещё. Скажет, куда пошёл. И с кем.
– Ольга Николаевна, – Зоя трогает меня за плечо тихо, как прикасаются к человеку, который стоит слишком близко к краю. – Идите, отдохните. Я сама оформлю.
– Нет, – качаю головой. – Я должна.
Беру историю, начинаю записывать: время поступления, проведённые мероприятия, введённые препараты, время констатации смерти. Рука не слушается, буквы прыгают, строчки ползут вниз. Пишу медленнее – аккуратно, слово за словом. Закончив, выхожу из смотровой мыть руки. В коридоре темно – ночное дежурное освещение, жёлтое, скудное. Лампы гудят. Шаги санитарки где-то вдалеке отдаются эхом, и я вздрагиваю – резко, непроизвольно.
Проходя мимо палаты, смотрю в тот самый тёмный угол, куда глянул пациент перед смертью. Там пусто. Только тень от лампы колышется на стене – медленно, без ветра, сама по себе. Не верю в мистику и знаю биохимию: острая гипоксия мозга вызывает галлюцинации, выброс эндорфинов дарит ложное чувство покоя, умирающий мозг проигрывает последние сценарии, извлекая образы из самых глубоких слоёв памяти. Я могу объяснить каждое слово, которое он сказал, научно и рационально, с ссылками на литературу и клинические случаи.
Но когда мою руки, стараюсь не смотреть в зеркало, потому что боюсь увидеть там что-то за своей спиной – что-то, для чего у меня нет ни литературы, ни объяснений.