Стрелка настенных часов дернулась и замерла на цифре шесть. Рабочий день окончился, и бухгалтерия выдохнула с единым, тяжелым облегчением. Захлопали ящики столов, зашуршали подкладки снимаемых с вешалок пальто. Полина собиралась молча, выверенными, механическими движениями. Она аккуратно сложила ручки в органайзер, выровняла стопку чистой бумаги и выключила монитор.
Утренний инцидент с Чеховым все еще лежал на ее плечах массивной, незримой, многотонной громадой. Ей казалось, что коллеги весь день переглядывались за ее спиной, хотя на самом деле Галя и Нина Ивановна давно забыли о странной реплике и ушли с головой в сверку авансовых отчетов. Но Полина привыкла к тому, что любая ошибка — это несмываемое пятно в журнале, и день оказался безвозвратно испорчен. Ей хотелось одного: поскорее выйти на улицу, раствориться в безликой толпе прохожих и добраться до своей тихой, безопасной квартиры.
Она вошла в кабину лифта вместе с Ниной Ивановной и Галей. Лифт мягко пошел вниз. Пахло дешевым цветочным парфюмом, пылью и усталостью, что накопилась за день. Женщины вполголоса обсуждали, успеют ли они забежать в гастроном до вечерних очередей. Полина примостилась в углу, глядела на мерцающие цифры этажей и мысленно отсчитывала секунды до свободы.
Двери первого этажа бесшумно разъехались. Просторный холл бизнес-центра охватила сумятица, как потревоженный муравейник. Сотрудники потоком шли к стеклянным дверям и прикладывали магнитные пропуска к турникетам. Полина шагнула вперед, слилась с толпой, как вдруг ее сердце екнуло, а ноги мгновенно налились свинцом.
У колонны, прямо напротив турникетов, стояла Антонина Васильевна.
Ее мать бросалась в глаза своей чужеродностью в этой пестрой толпе. Она выделялась величественной осанкой, строгим драповым пальто мышиного цвета, а особенно поражало ее выражение лица, будто она пришла наводить порядок в хаосе. Ее цепкий, сверлящий взгляд выхватил Полину из сутолоки за долю секунды.
— Полина! — голос матери прорезал гул холла. Он не крикливый, но в нем звучали те самые повелительные, учительские нотки, от них у дочери с самого детства холодело внутри.
Антонина Васильевна решительно шагнула наперерез людскому потоку. Полина почувствовала, как краска стыда мгновенно, горячей волной заливает шею и щеки. Сзади, буквально в полушаге, двигались Нина Ивановна с Галей.
— Мама? — пролепетала Полина и сжала ремешок сумки онемевшими пальцами. — Что ты здесь делаешь? Мы же не договаривались...
— А я нуждаюсь в письменном разрешении, чтобы приехать к родной дочери? — непререкаемым тоном отозвалась мать и остановилась прямо перед ней. Толпа недовольно огибала их, как препятствие на дороге. — Ты на себя в зеркало смотрела? Бледная, как мел. Опять своими сухарями давилась весь день?
— Мама, пожалуйста, не здесь, — Полина попыталась шагнуть в сторону выхода, но Антонина Васильевна уже разворачивала плотный целлофановый пакет.
— Я тебе кастрюльку привезла. Котлеты паровые, из индейки. И бульон в термосе, — мать говорила громко, совершенно не смущалась десятков проходящих мимо людей. Более того, она вдруг протянула руку и бесцеремонно, одним резким движением застегнула верхнюю пуговицу на пальто Полины и едва не прищемила ей подбородок. — Ветер ледяной, а она нараспашку. Куда ты шарф дела? Горло слабое, завтра с ангиной сляжешь, кто тебе больничный оплатит по нормальному тарифу? Стажа-то нет.
Земля уходила из-под ног. В эти секунды Полине уже не двадцать пять лет. Она превратилась из дипломированного специалиста с высшим образованием в испуганную семилетнюю девочку, будто ее отчитывали при всем классе за потерянную сменку.
Боковым зрением она заметила, как Галя и Нина Ивановна остановились у соседнего турникета. Они слышали всё, каждое слово.
— Добрый вечер, — неожиданно бархатисто и вежливо поздоровалась Нина Ивановна, она пристально посмотрела на Антонину Васильевну.
Мать мгновенно повернула голову. Ее строгое лицо тут же преобразилось, на нем появилась учтивая, социально-приемлемая улыбка-маска, она всегда надевала ее перед чужими, «важными» людьми.
— Здравствуйте! — звонко ответила Антонина Васильевна. — А вы, наверное, Полиночкины коллеги? Я мама ее. Вот, приехала проинструктировать. Вы уж приглядывайте за ней, пожалуйста. Девочка она умная, университеты с отличием закончила, а в быту совершенно непрактичная. Забудет поесть, если не напомнишь. В облаках витает.
Полина закрыла глаза. Когда бы мраморный пол холла мог разверзнуться и поглотить ее, она бы восприняла это как величайшую милость. Утром она пыталась говорить с этими женщинами о Чехове и экзистенциальных кризисах. Она хотела казаться глубокой, сложной, взрослой личностью. А теперь ее мать, при всех, вручала ей контейнер с паровыми котлетами, извинялась за ее «бестолковость», словно передавала воспитательнице в детском саду неразумного ребенка.
— Да что вы, Антонина... э-э... — мягко начала Нина Ивановна.
— Васильевна, — с готовностью подсказала мать.
— Антонина Васильевна. Не переживайте, у нас не забалуешь, и чаем напоим, и в обиду не дадим. Девочка у вас хорошая, старательная, — Нина Ивановна посмотрела на Полину. И в этом взгляде главной бухгалтерши не сквозило ни насмешки, ни злорадства. В нем светилось теплое, тяжелое, взрослое понимание. Она всё увидела и поняла про Полину в эту самую минуту.
Именно эта материнская жалость в глазах чужой женщины обожгла Полину сильнее крепкого удара.
— Спасибо вам. Ну, мы пойдем, не смеем задерживать, — мать решительно взяла Полину под локоть и повлекла к выходу. — До свидания!
Они вышли на улицу. В лицо ударил резкий, сырой апрельский ветер. Полина шагала быстро, почти бежала и надеялась оторваться, но мать крепко держала ее под руку и легко поспевала за ней.
— Что ты несешься, как на пожар? — строго спросила Антонина Васильевна, когда они свернули в сквер по дороге к метро. — Спину выпрями. Идет, ссутулилась, смотрит в землю. Ты экономист в приличной фирме или кто?
— Зачем ты приехала? — голос Полины дрогнул. Она сглотнула горький, царапающий ком в горле. — Ради чего ты устроила этот спектакль при моих коллегах?
— Какое представление? — искренне возмутилась мать и остановилась. — Я привезла тебе нормальную еду! Ты на выходных не звонишь, трубку берешь через раз. Я мать, я волнуюсь! Ты думаешь, мне легко после работы тащиться через весь город с этими кастрюльками? Но я же понимаю: ты сама себе суп не сваришь. У тебя одни книжки на уме.
— Мне двадцать пять лет, мама. Я сама могу купить себе еду и застегнуть пальто!
— Ой, не смеши меня, — Антонина Васильевна пренебрежительно махнула свободной рукой. — Двадцать пять ей. По паспорту — да. А к жизни ты не приспособлена. Я вот сейчас посмотрела на этих твоих коллег, пока мы у турникетов стояли. За минуту все поняла! Нормальные, крепкие тетки. Такие своего не упустят. А ты среди них — как тепличный цветок. Съедят и не подавятся. Тебе нужно зубы отращивать, Полина. Характер показывать. А ты стоишь, мямлишь.
Полина задохнулась от несправедливости. Мать требовала от нее напора, но сама же, всю жизнь, методично вытравливала своенравие.
«Зубы отращивать», — мысленно повторила Полина и ощутила, как от бессилия наворачиваются слезы. С самого раннего детства любая попытка проявить волю твердо пресекалась. «Не спорь с матерью», «Я лучше знаю, что тебе надеть», «Четверка — это не оценка, садись переписывать набело». Мать вылепила из нее идеальную отличницу, удобную, послушную. Дочь боялась сделать шаг без инструкции. А теперь вытолкнула в реальный мир и искренне удивлялась, почему ее идеальная фарфоровая кукла не умеет драться за свое место под солнцем.
— Я не хочу ни с кем бороться, — тихо ответила Полина и опустила глаза на носки своих безупречно чистых ботинок.
— В этом твоя закавыка, — припечатала Антонина Васильевна и всучила Полине в руки тяжелый, обмякший пакет с контейнерами. — Жизнь, Поля, это не твои стишки. Это труд. Ладно, я на автобус, я еще обещала заехать к тете Вере. Кастрюльки помой и привези в воскресенье. И спину держи прямо!
Мать развернулась и зашагала к остановке — уверенная, непоколебимая, абсолютно убежденная в своей правоте.
Полина осталась стоять посреди сквера. Пакет оттягивал руку. Ветер трепал полы расстегнутого пальто (она так и не застегнула ту пуговицу намертво, лишь бы сделать хоть что-то наперекор).
Час спустя она повернула ключ в замке своей съемной квартиры. В коридоре пахло свежестью и легким цитрусовым освежителем. Здесь всегда чисто, почти стерильно. Ни пылинки на комоде, ни брошенной обуви. Квартира напоминала музейную экспозицию о жизни молодой интеллигентной девушки.
Продолжение.