— Тьфу ты! Можно подумать, ты сама безгрешная! – крикнула Глафира вслед женщине, сердце сжималось от обиды за Тосю.
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/aaMeSlRnUWNuL5Te
«Ну, почему так? Почему люди такие злые? – думала Глафира. – Ну, оступилась Тося, ошиблась… Сколько теперь её позорить будут? Хотя… какая же это ошибка? Разве Тосин малыш – это ошибка? Это же счастье, радость! Ох, поскорее бы его увидеть! Поскорее бы на ручках подержать!»
Глафира медленно шла, всё больше отставая от группы людей, шедших в Подгорное. Её совершенно не тревожило, что она больше не слышала рядом людских голосов, а силуэты мелькали всё дальше и дальше.
«Ничего, не заблужусь, - успокаивала себя она. – Я же по их следам иду, эти следы меня аккурат в Подгорное и приведут. Главное, что эта баба, которая позорила Тосю, отстала».
Глафира брела по сугробам, тяжело дыша, проваливаясь выше колена в рыхлый снег, который ветер намёл за день. Следы ушедших вперёд попутчиков темнели в белой мгле, но с каждой минутой становились всё менее отчётливыми — метель заметала их быстрее, чем Глафира успевала делать очередной шаг.
«Только бы не сбиться, — думала она, с трудом переставляя ноги. — Только бы не потерять дорогу...»
Она не чувствовала холода, хотя сильный ветер загонял морозный воздух под тулуп. Странное, горячее оцепенение разливалось по телу, и только одна мысль гнала её вперёд, заставляла переставлять отяжелевшие, будто чугунные ноги: «Надо дойти. Если я тут так и останусь в этом чистом поле, Тоська-то как? Кто ей поможет?».
От мысли о Тосе и её малыше идти стало легче, хоть ноги и увязали в снегу, а метель всё не унималась, бросала в лицо пригоршни колючей крупы. Но в груди у Глафиры горел тёплый огонёк — она несла в Подгорное самую главную новость на свете.
Снег летел в лицо, залеплял глаза, и Глафира то и дело останавливалась, вытирая лицо рукавицей, чтобы хоть что-то разглядеть в этой белой круговерти. Следов уже почти не было видно, и она шла скорее наугад, надеясь на чутьё, на удачу.
И вдруг впереди, совсем близко, мелькнул огонёк. Сначала один, потом другой. Глафира прибавила шагу, и через несколько минут выбралась на окраину Подгорного — крайние дома угадывались в темноте тёмными пятнами на белом фоне.
— Слава небесам! — выдохнула она и, пошатываясь от усталости, побрела к дому брата.
Когда она постучала в калитку, сил уже почти не осталось. Лаяла собака, в окне зажёгся свет, и через минуту на пороге появилась Тосина мать, Марья.
— Глафира? — ахнула она, вглядываясь в темноту. — Ты? В такую метель? Господи, что стряслось-то? С Тоськой что-то?
— Пусти... — прохрипела Глафира, и Марья, подхватив её под руку, втащила в тёплые сени.
— Паша! — позвала она мужа. — Паша, иди скорее! Глафира пришла!
Оказавшись в тепле, Глафира обмякла, её сознание провалилось в темноту, и она рухнула на пол.
— Паша, ну, где ты? – кричала Марья, тряся Глафиру за плечи. – Тут сестра твоя чувств лишилась!
В сенях появился Павел, увидел лежащую на полу Глафиру.
— Вот что её в такую погоду принесло? – рявкнул он. – И что нам теперь с ней делать?
— Паша, ты что, не понимаешь? – всхлипнула Марья. – Не просто так к нам Глафира добралась по такой метели, значит, с Тоской что-то стряслось… Давай, помоги мне её на кухню отнести, в чувство нужно её привести. Ох, Паша, я так переживаю! Поскорее бы узнать у Глафиры, какую она нам весть принесла…
— Не вой! — приказал муж, но сам испуганно заметался, не зная, за что хвататься. — Лучше воды принеси! И нашатырь ищи, нашатырь должен помочь!
Марья кинулась в дом, а Павел остался в сенях с Глафирой.
— Глафира! — тряс он её за плечи. — Глашка! Очнись! Эй, слышишь меня?
Она не реагировала. Голова её безвольно моталась из стороны в сторону, с губ срывался тихий стон.
Марья прибежала с водой и мокрым полотенцем. В другой руке она сжимала пузырёк с нашатырём.
— Давай сюда! — Павел выхватил у неё пузырёк, откупорил, поднёс к лицу Глафиры.
Та дёрнулась, сморщилась, но глаз не открыла.
— Дышит? — испуганно спросила Марья, прижимая руки к груди. — Жива?
— Жива, — буркнул Павел. — Сердце бьётся. В обморок просто упала от усталости. Пешком, похоже, она до нас добиралась. Сколько ей пришлось километров по сугробам протопать – неизвестно. Помоги снять с неё тулуп, он весь обледенел.
Вдвоём они кое-как стащили с Глафиры тяжёлый, задубевший на морозе тулуп, сняли промокшие валенки, растёрли окоченевшие ноги шерстяным платком. Марья принесла ещё одно одеяло, укутала Глафиру, а Павел, ругаясь сквозь зубы, растирал ей руки.
— Ну, очнись, Глашка, — бормотал он. — Очнись, говорю. Ты зачем пришла-то? Ты скажи сначала, а потом падай, сколько влезет.
Глафира застонала громче, веки её дрогнули. Павел снова поднёс нашатырь — на этот раз она открыла глаза, закашлялась, отворачиваясь от едкого запаха.
— Ох... — выдохнула она, мутным взглядом обводя кухню. — Где это я? Павел? Марья?
— Дома у нас, — Марья присела рядом, поднесла к её губам кружку с тёплой водой. — Выпей, Глафира, выпей, легче станет. Ты в обморок упала, напугала нас до смерти.
Глафира сделала глоток, потом другой, и по телу разлилось благословенное тепло. Она закашлялась — долго, надрывно, хрипло.
— Никак простудилась? — всплеснула руками Марья. — Паша, растопи баню! Надо её пропарить! Она же промёрзла до костей!
— Погоди ты с баней, — отмахнулся Павел, не сводя глаз с сестры. — Ты скажи лучше, Глафира, зачем пришла? Что стряслось-то?
Глафира посмотрела на него — взгляд её прояснился, на щеках выступил румянец.
— Весть я вам радостную принесла, — прошептала она. – Тоська внука вам родила.
Марья ахнула и схватилась за сердце, Павел побелел.
— Мальчишка, значит… - задумчиво произнёс он.
— Мальчишка… здоровенький, четыре с лишним кило! – ответила Глафира.
— А когда родила-то? – спросила Марья.
— Сегодня, — Глафира говорила с трудом, останавливаясь, чтобы перевести дух. — В райцентре... в роддоме. Думала, не довезём, не успеем... С соседом, Макарычем, сначала на тракторе ехали... потом в поле застряли, солярка у нас кончилась... Благо, навстречу трактор нам ехал, поделился тракторист с нами соляркой… Потом таксист один добрый подобрал... еле успели...
Марья зарыдала в голос, уткнувшись мужу в плечо. Павел стоял, будто громом поражённый, и только желваки ходили на скулах.
— Сына... — повторил он глухо. — Внука...
— А назвала как? — сквозь слёзы спросила Марья. — Как назвала-то, Глаша?
— Пока не решила, — Глафира села на полу, прикрыв глаза. — Думала, девочка будет, Надюшка. А тут мальчонка родился. А для мальчонки не было у Тоськи имени припасено.
— Глафира, а ты Тоську видела? Говорила с ней? – тревожилась Марья.
— Нет, не пустили меня к ней, сказали – не положено. Велели завтра приходить, вещи приносить. Мы же без всего в роддом поехали, нет у Тоськи никаких вещей. И у малыша тоже нет… Домой вернуться я не смогла, наше Заречье совсем замело, не ходит туда транспорт, даже на лошади к нам не проехать, только на тракторе. Вот я и решила отправиться к вам, да только автобус по дороге встал, в снегу увяз. Пришлось пешком идти по сугробам. Думала, не дойду. Думала, не смогу я до вас донести радостную весть…
— Радостную?! – вспыхнул Павел, выйдя из оцепенения. – Что в этой вести радостного? Ты скажи, Глафира: что Тоська надумала делать с дитём?
— Как что, Павел? – сильно зажмурилась Глафира от того, что в глазах потемнело. – Она ему жизнь дала, сейчас имя придумает, потом растить станет, воспитывать.
— Как увидишь её, так передай, что я в дом её не пущу! – заорал Павел. – Пусть её кровом обеспечивает тот, с кем она дитя нагуляла!
— Павел, нельзя же так! – Глафира попыталась встать, но почувствовала головокружение.
— А позорить меня на всё село – можно? – ударил он кулаком по двери. – Нет, не приму! Это моё последнее слово! – заорал Павел и ринулся из сеней в дом.
— А ты, Марья? Что ты скажешь? – пристально посмотрела на неё Глафира.
— Что я могу сказать, Глафира? – расплакалась женщина. – Ты же знаешь, что я бы Тосю вместе с внуком с распростёртыми объятиями приняла. Да как я могу пойти против мужа? Характер твоего брата тебе самой хорошо известен.
— Известен… Знаю, что переубедить его вряд ли выйдет… Что нам с тобой делать-то, Марья? – тяжело вздохнула Глафира. – Жалко мне Тоську, изгой она при живых родителях, а девка-то она хорошая...
Марья завыла в голос.
— Ну, полно тебе, Марья. Слезами беде не поможешь... Ладно, пойду я, раз так. Думала, что радостную вам весть несу, а оказалось…
— Куда ты пойдёшь, Глафира? – резко перестала плакать Марья.
— Попрошусь к каким-нибудь добрым людям на ночлег, - пожала плечами Глафира. – Кто-нибудь да пустит.
— Зачем же тебе по чужим людям ходить? Оставайся у нас, — Марья схватила её за руку, будто боялась, что Глафира сейчас встанет и уйдёт в метель. — Куда ты пойдёшь на ночь глядя? И так еле на ногах держишься.
— Нет, не останусь, Марья. Не хочу…
— Ты что же, Глафира, думаешь, что Павел тебя выгонит?
— Дочку-то он свою единственную выгнал из дома и пускать назад не хочет, - прослезилась от обиды за Тосю Глафира. – А я ему кто? Всего лишь сестра двоюродная…
— Не выгонит, — вздохнула Марья. — Покричит, погневается, но не выгонит. Он же не злой, Глаша, ты знаешь. Просто... просто не умеет он по-другому. Всё ему кажется, что люди осудят, что позор на семью падёт. Боится он косых взглядов, понимаешь?
Глафира хотела что-то сказать, но вдруг почувствовала, как комната поплыла перед глазами. Марья подхватила её под руку.
— Ох, Глафира, да ты совсем плоха! Пойдём-ка в дом, я тебя на лавку в кухне уложу, там тепло, согреться тебе нужно. Паша! — крикнула она громко. — Паша, иди помоги!
Через некоторое время Павел появился в дверях — хмурый, с тяжёлым взглядом, но, увидев, что сестра еле держится на ногах, шагнул вперёд, подхватил её на руки.
— Принесла тебя нелёгкая! – ворчал он, помогая сестре дойти до кухни.
— Уйду я, не переживай, на ночлег не останусь, - бормотала Глафира. – Сейчас чуть полегчает мне – и уйду.
— И куда ты собралась, глупая баба?
— Да хоть куда, но в твоём доме не останусь! Ты... ты как был дубом бесчувственным, так и остался.
Павел ничего не ответил, уложил Глафиру на широкую лавку, укрыл одеялом, которое Марья принесла из комнаты.
— Лежи, отдыхай, — коротко сказал он. — Завтра договорим.
— А мне с тобой больше не о чем говорить, Паша. И слушать больше нечего. Ты уже всё сказал. Или завтра ты что-нибудь новое скажешь? А?
— Нет, не скажу, - буркнул он. – Если ты о Тоське, то я своего решения не изменю!
— Бессердечный ты человек, Паша, от своих самых близких людей отказываешься: от дочки и от внука… Вот было бы у меня дитя… - Глафира не договорила, слёзы, подступившие к горлу, стали душить её.
— Кто виноват, что ты одинокая? – рявкнул Павел. – Сама же виновата, что жизнь свою не устроила!
— Да, виновата… - смиренно согласилась Глафира.
— Паша, ну, зачем ты так? – промямлила Марья.
— А ты мне не указывай, как с сестрой разговаривать! – вспыхнул Павел. — Вы, бабы, создания глупые, сами не знаете, чего хотите!
— Да мы-то знаем, чего хотим, только не каждому судьба благоволит, - слабо отозвалась Глафира. – Разве виновата я, что Семён мой погиб? А так была бы у меня семья, и детки были бы… Мы с Семёном мечтали о большой семье, чтобы деток у нас было четверо, не меньше…
— Семён твой единственным мужиком что ли на всём белом свете был? – отозвался Павел, после чего ушёл в комнату.
— Ну, я же говорю: бесчувственный человек, - обратилась Глафира к Марье. – Не знает Павел, что такое любовь. Не понимает, что никто кроме Семёна мне был не нужен. Ох, жаль мне тебя, Марья, как ты с таким дубом всю жизнь живёшь?
— Живу… Вроде бы сильно не обижал он меня – покричит, покричит, но руку никогда не поднимал. Всякое у нас было, Глафира, и хорошее, и плохое… - с тоской в голосе ответила Марья.
По её голосу Глафира поняла, что плохого было больше, чем хорошего.
Они помолчали несколько минут, каждая думала о своём.
— Ты не вздумай никуда идти, - нарушила тишину Марья. - Ночуй здесь, а на Павла внимания не обращай, пусть ворчит.
— Мне-то что? Я всё стерплю, - махнула рукой Глафира. – Мне главное, чтобы Паша Тоську с внучком принял.
— Может, со временем и примет, - тяжело вздохнула Марья. – А сколько времени должно пройти – неизвестно, ты же видишь, что зол он сейчас, очень зол… Глафира! – опомнилась она. – Может, ты поужинать хочешь? Голодная ты?
— Я бы не отказалась, - замялась Глафира. – У меня с утра росинки во рту не было.
Марья посмотрела на Глафиру, а потом неожиданно бросилась к ней и обняла крепко-крепко.
— Спасибо тебе, Глафира, - прошептала она.
— За что, Марья?
— За дочку мою. Если бы не ты, не знаю, что с Тоськой было бы. Куда она могла податься, коли отец не захотел её дома видеть?
— Марья, ты бы вещи для Тоськи хоть какие собрала, поеду я завтра к ней с утра. Думаю, доберусь. За ночь отлежусь здесь в тепле и с утра в путь отправлюсь. Пелёнок-распашонок, небось, не найдётся у тебя для малыша?
— Пелёнки и распашонки ещё Тоськины у меня остались, сохранила я их. Думаю, на первое время сгодятся.
— Сгодятся. Всё лучше, чем ничего.
— Глаша, я с тобой завтра вместе в роддом поеду, - решительно заявила Марья. – Очень хочу Тоську проведать. Она-то, наверное, думает, что я забыла про неё. Нет, Глаша, я о дочке своей и день, и ночь думаю.
— А поедешь? — Глафира посмотрела на неё с удивлением. — Не побоишься?
— А чего мне бояться? — Марья выпрямилась. — Я мать. Имею право дочь навестить. И внука. А Павел пусть орёт, если хочет. Надоело мне бояться, Глафира. Могу я хоть раз в жизни против воли мужа пойти?
Глафира улыбнулась — впервые за этот долгий день.
— Вот это ты молодец, Марья! — сказала она. — Вот это по-матерински.
— Ох, совсем забыла! Я же обещала тебя ужином накормить, - встрепенулась Марья и принялась хлопотать у печи.
Пока она разогревала ужин, Глафира, окончательно лишившаяся сил, задремала, убаюканная теплом и тихим потрескиванием дров в печке. Сквозь сон она слышала, как Марья хлопочет у стола, как позвякивает посудой, как шепчет что-то себе под нос. Хорошо было в тепле, спокойно, уютно. И только где-то глубоко внутри ныла тревога за Тосю, за малыша, за то, что ждёт их впереди.
— Глафира, — Марья тронула её за плечо. — Глаша, просыпайся. Ужин готов, поесть тебе нужно, силы сразу прибавятся.
Глафира открыла глаза, с трудом возвращаясь из тяжёлого забытья.
— Ох, Марья, — Глафира приподнялась, чувствуя, как ломит всё тело. — Мне уже и есть не хочется, отдохнуть бы… Похоже, завтра нам путь с тобой предстоит трудный. Уж не знаю, как до райцентра нам добираться, будет ли автобус ходить?
— Ешь давай, — твёрдо сказала Марья. — Тебе силы нужны. Завтра идти далеко, а ты и так еле на ногах держишься.
Глафира села, взяла вилку, посмотрела на тарелку с макаронами по-флотски, от которых шёл пар, и вдруг поняла, что зверски голодна. Она ела жадно, быстро, обжигаясь, а Марья сидела напротив, подперев щеку рукой, и смотрела на неё с жалостью.
— Ох, Глаша, — вздохнула она. — И натерпелась же ты сегодня. Из-за Тоськи моей натерпелась, а на твоём месте должна была быть я…
Глафира только махнула рукой — мол, что уж теперь, — и продолжала есть.
Когда с ужином было покончено, Марья убрала посуду, принесла ещё одно одеяло, подложила Глафире под голову подушку. Глафира устроилась на своём спальном месте, и оно показалось ей очень уютным.
— Может, Тося уже имя малышу дала, - сказала она.
— Спи, — отозвалась Марья. — Утро вечера мудренее.
Она погасила свет, оставив только маленькую керосиновую лампу на столе, и ушла в комнату. Глафира осталась одна.
Лежать на тёплой лавке было хорошо, но сон не шёл. Перед глазами всё стояла Тося — бледная, со слипшимися волосами, которую увозили на каталке в родильное отделение. И этот крик, вырвавшийся из неё в такси, когда очередная схватка накрыла с головой.
А ещё думалось о Павле. Вот ведь человек — вроде не злой, но какой-то бессердечный. Как упрётся, как заведётся — хоть кол на голове теши. И ведь не переубедить его сейчас. Только время может что-то изменить. Но сколько этого времени пройдёт? Месяц? Год?
Глафира вздохнула, перевернулась на другой бок. За стеной слышались приглушённые голоса — Марья что-то говорила мужу, тот отвечал коротко, отрывисто. Потом всё стихло.
«Ладно, — подумала Глафира. — Утро вечера и правда мудренее. Завтра будет новый день, завтра видно будет».
Она закрыла глаза и провалилась в глубокий, чёрный, без снов сон.
Проснулась она от того, что кто-то тряс её за плечо. Открыла глаза — за окном едва брезжил рассвет, а над ней стояла Марья.
— Глаша, вставай, — прошептала она. — Пора нам в путь отправляться, я вещи для Тоси и малыша уже собрала.
Глафира села, с трудом разлепляя глаза. Всё тело ломило, голова была тяжёлой, но она заставила себя подняться.
— Который час? — спросила она хрипло.
— Пятый. Я тут хозяйничала вовсю в кухне, а ты даже не слышала. Я завтрак приготовила, воды согрела. Умывайся, одевайся, позавтракаем — и в путь.
— Пятый? — Ох, Марья, ты и рано вскочила! Рассветёт ещё не скоро. А сама-то спала ли хоть?
— Какое там спала, — Марья махнула рукой и отвернулась к окну, но Глафира успела заметить, как дрогнули её губы. — Всё ворочалась, всё думала. Про Тоську думала, про мальчонку... И про Павла думала. Ты бы слышала, Глаша, что он вчера говорил, когда мы легли!
— А что он говорил? — насторожилась Глафира, натягивая через голову тёплую кофту, которую Марья заботливо положила рядом.
Марья помолчала, помешивая ложкой в чугунке. Потом обернулась, и Глафира увидела в её глазах не привычную покорность, а что-то новое — твёрдое, решительное.
— Сказал, что ежели я к Тоське пойду, то могу обратно не возвращаться.
Глафира замерла с кофтой в руках.
— Как это — не возвращаться?
— А так. Сказал: «Выбирай, Марья: либо я, твой муж, либо Тоська с нагулянным дитём». Мол, это я во всём виновата, я Тоську так воспитала.
— Вот ведь ненормальный! — вырвалось у Глафиры. — Ты же двадцать лет с ним прожила, лучшие годы ему отдала, дочку родила, а он такое говорит! Да как он смеет? Как смеет тебя перед выбором ставить?
— Смеет, — Марья вдруг улыбнулась, но улыбка вышла горькая. — А знаешь, Глаша, я всю ночь лежала и думала: а чего я боюсь-то? Чего я всю жизнь боялась? Что он меня выгонит? Так пусть гонит. Ничего, проживу как-нибудь. Своими руками всё умею делать, и корову подоить, и огород вскопать, и за скотиной приглядеть. А без него, может, и легче будет.
— Куда же ты пойдёшь, Марья, ежели муж выгонит тебя? Жилья-то у тебя нет…
— Пристроюсь где-нибудь. Может даже в райцентр уеду, на завод пойду или на фабрику, там комнату в общежитии дадут. На улице не останусь…
— Марья, ты если что… переезжай ко мне, - тихо предложила Глафира. – У меня дом небольшой, но всем места хватит. В тесноте, как говорится, да не в обиде…
— Добрая ты душа, Глаша, чуткая, отзывчивая, - обняла её Марья. – Жаль, что твой братец не такой.
— Братец он мне двоюродный, а не родной! – вдруг уточнила Глафира, хотя всегда называла Павла просто «брат», но сейчас ей хотелось иметь с этим человеком как можно меньше общего.