Предыдущая часть:
Когда Вера впервые переступила порог Елениной квартиры в центре Москвы, у неё перехватило дух. Огромные светлые комнаты, дорогая мебель, какая-то невероятная техника на кухне — она даже боялась к чему-то прикасаться. Первое время робела, боялась что-то сломать или испортить. Но Елена терпеливо всё объясняла, показывала, и Вера быстро освоилась. К её удивлению, работа по дому оказалась не в тягость, а в радость. Она готовила с удовольствием, и у неё получалось вкусно. Убирала чисто, старательно. И каждый вечер, заканчивая дела, садилась на кухне с книжкой или просто смотрела в окно, дожидаясь хозяйку. Елена часто возвращалась поздно, но Вера всегда встречала её тёплым ужином и сочувственным взглядом. Так незаметно они стали не просто хозяйкой и домработницей, а настоящими подругами.
Вера рассказала Елене всё — без утайки, от первого воспоминания о походе в лес до последнего дня в деревне. Елена слушала молча, только качала головой.
— Конечно, зря ты сбежала, — сказала она, когда Вера закончила. — Теперь в твоей деревне все так и будут считать тебя виноватой. Надо было оставаться и разбираться. История с твоей опекуншей очень тёмная. Я уверена, там что-то нечисто. Может, местные следователи и разберутся когда-нибудь. А подруга твоя, Ритка... — Елена жёстко усмехнулась. — Такие, как она, всегда получают по заслугам. Может, не сразу, но получат. Зависть — плохое чувство, оно разрушает изнутри.
— Я никогда не думала, что способна кого-то ненавидеть, — призналась Вера. — А сейчас... когда я узнала про ребёнка, про то, что больше не смогу иметь детей... Господи, как я её ненавижу, эту Ритку! А ведь мы с детства были подругами.
— Эх, Веруня, — Елена вздохнула. — Часто мы не видим того, что у нас под носом. Она тебе завидовала. И, скорее всего, сейчас радуется, что выжила тебя. Может, даже с твоим Мишей уже крутит.
— Нет, — мотнула головой Вера. — Миша на неё и не посмотрит.
— Милая моя, — Елена грустно улыбнулась. — Мужчины иногда совершают такие глупости, что диву даёшься. Поверь моему опыту. Но мой тебе совет: плюнь ты на всё это. Живи дальше. Прошлого не вернёшь, а будущее зависит только от тебя.
Вера последовала этому совету. С помощью Елены она сначала сдала экстерном экзамены за школу, получила аттестат. Думала об институте, но не знала, кем хочет стать. Учителем, как мама? Нет, теперь это казалось невозможным. Врачом, как мечтал Миша? Тоже нет. Но работа по дому, готовка — это у неё получалось лучше всего. Особенно выпечка. Пирожки, булочки, кексы, торты — Елена только ахала, пробуя её стряпню, и шутила, что скоро лопнет от такой вкусноты.
— Слушай, Вер, — однажды сказала она. — А почему бы тебе не открыть своё кафе? Небольшое, уютное, где ты сама будешь печь свои пирожные? У тебя талант, грех его зарывать.
— Но у меня нет денег на помещение, на оборудование... — растерялась Вера.
— Я дам тебе на старт, — твёрдо ответила Елена. — Но дальше ты сама. Это не подарок, а инвестиция в тебя.
— А как же я буду работать у вас? — Вера не понимала.
— Веруня, — Елена взяла её за руку. — За это время ты стала мне не просто домработницей, а почти родным человеком. Я искренне хочу, чтобы у тебя всё получилось. И не хочу пользоваться твоей добротой и твоим талантом. Домработницу я найду, а вот вторую такую подругу — вряд ли.
И Вера согласилась.
Годы летели незаметно. Первое маленькое кафе, открытое на деньги Елены, быстро стало популярным. Свежая выпечка, ароматный кофе, уютная атмосфера — люди шли и шли. Вера сама стояла у плиты поначалу, сама встречала гостей. Потом появились помощники, потом второе кафе, потом третье. Дело росло, обрастало постоянными клиентами, корпоративными заказами. Вера из забитой, перепуганной девчонки превратилась в уверенную, красивую женщину, настоящую бизнес-леди. Она даже получила высшее образование — стала технологом общественного питания. Теперь у неё были знания, опыт и коммерческая жилка, которая помогала вести дело. Бизнес шёл в гору.
Елена искренне радовалась успехам Веры, словно своим собственным. Она часто вспоминала ту ночь на трассе и думала: а что было бы, если бы она проехала мимо? Страшно даже представить. Судьба, видно, свела их не случайно. А за доброе дело, видимо, воздалось и ей самой. Уже после пятидесяти Елена вдруг встретила человека, который перевернул её жизнь. Она влюбилась, вышла замуж и, к своему удивлению, стала мамой. Они уехали жить к морю, в тёплый город, и были счастливы. С Верой они созванивались чуть ли не каждый день.
— Верунь, ну когда ты уже о себе подумаешь? — ворчала Елена в трубку. — Вся в работе, как я когда-то. Гляди, в пятьдесят лет тоже спохватишься, а будет уже поздно.
— Лена, ну ты же знаешь, — вздыхала Вера. — Про детей я могу забыть вообще. А муж... зачем он мне? У меня дело, бизнес, самореализация.
— Вот и я так раньше думала, — смеялась Елена. — А потом поняла: счастье не в бизнесе, милая моя. Но ты хоть попробуй, не замыкайся.
— Ладно, попробую, — улыбалась Вера, хотя в глубине души не верила, что у неё что-то получится.
Вера слукавила. Конечно, слукавила. В глубине души, как и любая женщина, она всё так же мечтала о любви, о тёплых руках, о чувстве защищённости и заботы. Но признаться в этом самой себе было страшно. Все её настоящие, глубокие чувства так и остались там, в далёкой юности, похороненные под обломками той страшной истории. Романы, конечно, случались, но какие-то короткие, мимолётные, не оставляющие в душе ни следа, ни тепла. Они проходили, не задев сердца. А последние отношения и вовсе разбередили старые, незаживающие раны. Её мужчина, с которым они встречались почти полгода, однажды заявил прямо, глядя в глаза: «Ты пустая, Вера. Мне нужна женщина, которая сможет родить мне детей, а ты... ты даже не пытаешься». Он не знал её историю, она не рассказывала, но эти слова, словно нож, полоснули по самому больному.
После этого разрыва Вера долго не могла прийти в себя. Мысли, словно заевшая пластинка, возвращались к одному и тому же: а как там сейчас поживает Ритка? Чем она занимается? Наверное, нарожала детишек, живёт себе припеваючи, радуется жизни, и горя не знает. Радуется... Это слово жгло огнём. И в душе вспыхнуло — жгучее, почти нестерпимое — желание. Отомстить. Не физически, нет. Просто посмотреть в глаза той, что когда-то перечеркнула её жизнь. Просто показать, чего она добилась. Вера места себе не находила от этой навязчивой идеи. И однажды, собравшись с духом и поручив все дела надёжному управляющему, она села в машину и поехала. На родину.
Да, её тянуло туда не только желание встретиться с Ритой. Тянуло к родным местам, к могилам родителей, к могиле Натальи. Сердце сжималось от мысли, что они, наверное, стоят заброшенные, забытые всеми. А Михаил... При воспоминании о нём где-то внутри всё ещё что-то вздрагивало, но спрашивать о нём, искать встречи Вера не хотела. Обида на него, хоть и притупившаяся за годы, всё ещё жила где-то глубоко. Он тоже не поверил, тоже отвернулся.
Вера поехала на своей машине — дорогой, иномарке, которую она купила себе в подарок после очередного успешного открытия. Ей хотелось не просто приехать, а проехать по деревенским улицам именно за рулём этого автомобиля. Пусть все те, кто когда-то клял её, осуждал, плевал вслед, увидят, чего она добилась, кем стала. Дороги она не боялась, за эти годы научилась водить отлично. Да и вообще, пережив столько, она уже ничего не боялась в этой жизни.
Уже на въезде в деревню её кольнуло острой болью — село выглядело умирающим. Раньше крепкие, добротные дома теперь слепо таращились на неё пустыми провалами окон, заколоченные досками, усадьбы заросли бурьяном выше человеческого роста. Когда-то на двух длинных улицах насчитывалось под два сотни дворов, а теперь, на глаз, и пятидесяти не наберётся. Вера притормозила у усадьбы родителей. От увиденного сжалось горло. Разросшийся старый клён раскинул свои щупальца-ветви по всему участку, почти полностью скрыв дом. Лишь уголок покосившейся крыши печально выглядывал из зелёной чащи. Она поехала дальше. Вот и дом Натальи. Та же картина запустения. Ни ворот, ни калитки — всё сгнило или растащили. Баню, которую с такой любовью строил Игорь, разобрали по брёвнышку. От самого дома остались только стены да чёрные провалы окон. Вера ведь бросила его почти не тронутым — с мебелью, с техникой, пусть не новой, но вполне приличной. Теперь в пустые проёмы было видно голые, ободранные комнаты. Магазин, она заметила, ещё работал. Возле одного из домов копошились в самодельной песочнице несколько ребятишек. Значит, жизнь ещё теплится, кто-то пытается растить детей, верить в будущее.
Решив, что пешая прогулка по деревне подождёт, Вера свернула в переулок и поехала к местному кладбищу. Там, продираясь сквозь высокую, жёсткую траву и колючие сорняки, она долго искала знакомые холмики. Нашла. Часа три она провозилась, вырывая бурьян, поправляя покосившиеся оградки, протирая памятники. А потом, уставшая, с ноющей спиной, просто сидела на скамеечке у могилы родителей, молча, вспоминая. Боль и обида снова всколыхнулись в душе, но к ним примешивалось и какое-то светлое, тихое чувство. Положив на могилы родителей и Натальи по букету алых роз, она направилась к выходу и уже в самых воротах столкнулась с пожилым мужчиной. Он тоже выходил, прихрамывая и опираясь на палку. Мужчина остановился, прищурившись, вглядываясь в неё, словно пытаясь вспомнить что-то очень важное. Вера тоже всмотрелась в его лицо, и вдруг её словно током ударило. Да это же их бывший участковый, Пётр Васильевич! Как же он постарел, сгорбился, поседел.
— Пётр Васильевич? — робко, всё ещё сомневаясь, спросила она.
— Я, — кивнул он, продолжая всматриваться. — А вы, простите, кого-то мне напоминаете, а вот никак не вспомню. А раньше, знаете, фотографическая память была, всех наперечёт знал.
— Я Вера Сергеева, — тихо сказала она.
Мужчина вздрогнул, глаза его расширились.
— Сергеева? Вера? — он даже присвистнул. — Вот это да! Вера! Ты ведь тогда из деревни исчезла так внезапно, что все гадали — куда ты подевалась? Мы и в розыск тебя подавали. Потом пришла информация, что ты в Москве объявилась, живёшь, и, видать, неплохо устроилась.
— Нормально, — сухо ответила Вера, чувствуя, как внутри закипает напряжение. — А мне вот интересно, кто же меня искал? Кому я здесь нужна-то была?
— Так милиция, полиция то есть, — пояснил Пётр Васильевич. — Дело-то Натальи долго потом расследовали, до самого верху доходило. Тебя хоть и не подозревали особо, но следователь сомневался, всякие версии отрабатывал. А я сразу говорил: девчонка тут ни при чём, не та она.
— А кто при чём? — Вера почувствовала, что сейчас услышит что-то важное.
— Вер, ты что, ничего не знаешь? — удивился старик. — Так давай присядем вон на скамейку, я тебе всё по порядку расскажу.
Они устроились на покосившейся, но ещё крепкой скамейке у кладбищенского забора. И Пётр Васильевич начал свой рассказ. Оказалось, тот следователь, что вёл дело, копнул гораздо глубже, чем Вера могла себе представить. Он начал изучать прошлое Натальи и выяснил шокирующие подробности. Жила она когда-то в Москве, была замужем за неким криминальным авторитетом, настоящим бандитом. Человек он был патологически ревнивый и жестокий. До того избивал Наталью, что однажды она потеряла ребёнка. После этого она подала на развод и, к удивлению многих, смогла его получить. А потом исчезла. Следователь долго разматывал этот клубок и нашёл людей, которые рассказали страшное: бывший муж, не смирившись с разводом, выследил Наталью, избил до полусмерти, решил, что убил, и вывез в лес, бросил там умирать. Но Наталья, видно, была живучей. Очнулась, выползла на дорогу, и кто-то из проезжающих водителей подобрал её. То ли водитель испугался, то ли просто не захотел связываться, но довёз её до какого-то посёлка и высадил. А там её и нашли родители Веры, Татьяна с Андреем. Выходили, приютили. Так она и осталась в деревне, залегла на дно, боясь, что бывший муж снова объявится. Годы шли, всё успокоилось. И вдруг — роковая случайность. В магазин, где работала Наталья, привезли товар, и водителем оказался один из знакомых того самого бандита. Он узнал Наталью и, конечно, тут же донёс своему дружку. А тот как раз в те дни был в их райцентре по каким-то делам. Выяснить, где она живёт, труда не составило. И в ту самую ночь, когда Вера слышала сквозь сон стуки и крики, он приехал к Наталье. Это были не сны, это была реальность. Бывший муж расправился с ней и, судя по всему, инсценировал самоубийство.
— Всё это следователь сумел восстановить, — закончил рассказ Пётр Васильевич. — Того бандита задержали, судили и посадили надолго, лет на пятнадцать, кажется. А тебя искали, чтобы ты не мучилась, не терзалась неизвестностью. Я-то помню, как люди на тебя тогда накинулись, словно звери. И начальство наше не лучше себя вело, дали маху. А ты ведь совсем девчонка была, которую просто оклеветали, оболгали.
— Вы верите, что меня тогда оболгали? — Вера пристально, с надеждой посмотрела на него.
— Верю, конечно, — твёрдо ответил старик. — И все потом, когда правда всплыла, поверили. А та девка, Ритка, подлая душа, за свои грехи уже отвечает сполна.
— Умерла? — ахнула Вера, чувствуя, как ёкнуло сердце.
— Да нет, жива, — махнул рукой Пётр Васильевич. — Жива, если это можно назвать жизнью. Пьёт горькую, почитай, каждый день. Болеет сильно, вся желтая, как пересохшая трава. Здесь живёт, в материнском доме. На ферме работала, пока она была, а теперь на детское пособие дочкино и перебивается. Девчонка у неё, Дашкой зовут, года через год после школы родила. От кого — бог весть. Сама не знает, поди. Пока мать её жива была, она ещё как-то держалась, а как мать померла, так совсем опустилась. Как ребёнка у неё не забрали — ума не приложу, — он тяжело вздохнул. — Я-то на пенсии давно, но сердце-то болит, когда такое видишь.
Вера сидела, переваривая услышанное. Ритка здесь, в деревне, пьёт, болеет. И поделом ей? Ох, как захотелось вдруг увидеть эту когда-то ненавистную, а теперь такую жалкую фигуру! Позлорадствовать, отомстить, выплеснуть всю ту боль, что копилась годами. Да, именно позлорадствовать. И плевать, что это низко. У неё — ребёнок. От кого родила, кто посмотрел на неё, такую? Вере не было её жаль. Ни капельки. И эту девчонку, Риткину дочь, пусть тоже хлебает ту же горькую ложку, что и её мать. Узнав адрес, Вера попрощалась со стариком, подбросила его до дома и направилась к дому бывшей подруги.
Домишко, и раньше-то неказистый, сейчас выглядел просто развалюхой. Крыша прогнулась, кое-где зияли дыры, окна, наполовину заколоченные досками, наполовину затянутые мутным целлофаном. Забор повалился, прясла гнилые валялись в высокой, по пояс, крапиве и бурьяне. Лишь узкая, утоптанная тропинка вела к покосившемуся крыльцу, свидетельствуя о том, что тут всё же кто-то жив. Вера припарковала свою машину прямо у ворот, заглушила мотор и задумалась, что же она скажет. В это время по тропинке, шмыгая носом, пробежала худенькая девочка лет восьми-девяти и скрылась в сенях.
— Мама! — донеслось изнутри. — Я не виновата! Тётя Зина сказала, что в долг больше не даст, пока мы старый не отдадим!
В ответ послышался хриплый, неразборчивый мат. Вера глубоко вздохнула, вышла из машины и уверенно направилась по тропинке.
На покосившемся крыльце сидела женщина — кожа да кости, с жёлтым, землистым лицом, нечёсаными космами седых волос. Ей можно было дать и сорок, и все семьдесят. Неужели это она? Неужели это Ритка?
— Рита? — негромко окликнула Вера, остановившись в двух шагах.
Женщина вздрогнула, медленно, с трудом, повернула голову. Из впалых глазниц на Веру уставились два знакомых карих глаза — удивительно, но они совсем не изменились, всё те же, большие, выразительные. Девочка, стоявшая рядом, тоже уставилась на незнакомку.
— Ты кто? — прохрипела женщина, и голос её был низким, прокуренным, будто чужим.
— Не узнаёшь? — Вера усмехнулась, чувствуя, как внутри поднимается холодная, тяжёлая волна. — Подруга твоя, Вера. Которой ты грязью перед всей деревней облила. Из-за которой меня потом все считали убийцей Натальи.
Рита вздрогнула, словно от удара, и вгляделась пристальнее. На миг в её глазах мелькнуло что-то живое — страх, узнавание, стыд? Но тут же погасло.
— Верка? — выдохнула она. — Ты... не узнать тебя.
— Тебя тоже, — коротко ответила Вера.
Рита молчала, опустив голову. Потом попыталась встать, опираясь на перила, но руки её дрожали, и она не смогла. Девочка тут же подскочила, подставила плечо, помогая матери подняться.
— Дашка, иди в дом, — приказала Рита хрипло. — Мне с тётенькой поговорить надо.
Девочка послушно юркнула в сени, но дверь плотно не прикрыла — видно, притаилась за ней, подслушивала.
Рита повернулась к Вере. В её потухших глазах мелькнула какая-то кривая усмешка.
— Ну что, ненавидишь меня? — спросила она, и в голосе слышалась странная смесь вызова и обречённости.
— А ты как думаешь? — Вера с трудом сдерживала рвущиеся наружу эмоции. — Из-за тебя я столько пережила! Но я вижу, ты и не думаешь раскаиваться.
— Не страдаю? — вдруг выкрикнула Рита, и голос её сорвался на фальцет. — А ты думаешь, я не страдаю? Всю жизнь! Каждый день!
Вера даже задохнулась от возмущения, но тут же взяла себя в руки, заставила голос звучать ровно и холодно.
— Рита, ты хоть понимаешь, что натворила? Меня тогда все, кому не лень, обвиняли, чуть ли не ведьмой объявили. А если разобраться, ты во всём виновата. Ты подстроила ту сцену у бани. Из-за тебя Игорь уехал той ночью. Если бы он остался, он был бы жив. И Наталья была бы жива — её бы тот бывший муж не тронул, потому что Игорь бы защитил. И я с Мишей бы не рассталась. И мой ребёнок... — голос её дрогнул, но она справилась. — Мой ребёнок, как и ребёнок тёти Наташи, был бы жив.
— У тебя ребёнок был? — равнодушно, будто не слыша, переспросила Рита.
— Был бы, — Вера сглотнула комок в горле. — Но теперь уже никогда не будет. И всё из-за тебя.
— Ну извини, — Рита пожала плечами, и этот жест показался Вере чудовищным в своей нелепости. — А что ты хочешь? Ты видишь, какая я? Мне недолго осталось. Люди вон осуждают, что пью. А я пью, потому что внутри всё болит. И кишки болят, и душа болит. Да, я тоже думаю о том, что случилось. Каждый день думаю. И себя виноватой считаю. Отчасти. А больше я виновата в том, что некрасивой родилась. Вот откуда все мои беды. Если б я была такая, как ты, всё было бы по-другому.
Продолжение :