Предыдущая часть:
Вера помрачнела.
— В курсе. Всё знает. И сказал, что я ему противна. И дверь перед носом закрыл.
— Дурак, — коротко бросила Наталья. — Но ничего, завтра я и с ним поговорю. Всё как есть расскажу. А не захочет слушать — значит, не судьба. Значит, не любил по-настоящему.
Они помолчали, глядя на россыпь звёзд.
— Эх, Верочка, скоро мы с тобой обе отсюда уедем, — задумчиво произнесла Наталья. — Горожанами станем. А там, гляди, и в столицу переберёмся.
— Да, — подхватила Вера. — В столицу! Там жизнь интересная.
— Нет, — неожиданно твёрдо ответила Наталья, и в голосе её послышалась какая-то тревога. — В столицу не надо. Мы лучше в провинции, потихоньку, полегоньку. Своё счастье строить.
Вера удивлённо посмотрела на неё. Что-то в голосе опекунши насторожило. Было в Наталье что-то невысказанное, какая-то тайна, о которой она никогда не рассказывала. Но Вера и не настаивала. Придёт время — сама всё расскажет.
Когда ночная прохлада пробрала их до костей даже под шалью, они зашли в дом. Вера впервые за долгое время спала в своей комнате, и спала так сладко, что сквозь сон доносившиеся крики и шум казались ей просто продолжением кошмара, который она пережила днём. Сквозь сон доносились голоса. Кто-то стучал. Наталья кричала — громко, испуганно. Мужской голос... И вдруг — тишина.
Утро ворвалось в комнату ярким солнечным светом. Вера открыла глаза, глянула на часы и ахнула — половина двенадцатого! Она сладко потянулась — на душе было удивительно легко и спокойно, будто и не было вчерашнего кошмара. Натальи не слышно. Наверное, на летней кухне блинчики печёт — она их любит по воскресеньям. Может, уже и Игорю позвонила, помирилась. И он, конечно, приедет. И Миша, наверное, одумается, придёт с повинной. И они все вместе посмеются над вчерашним абсурдом, а неловкие моменты забудутся. Вера встала, накинула халат и вышла во двор.
— Тётя Наташа! — крикнула она.
Тишина. В ответ — только птичий гомон.
Вера удивилась. Куда же она делась? В магазине сегодня выходной, на летней кухне тихо, на огороде никого. Может, прилегла отдохнуть на диванчике в летней кухне? В её положении это немудрено. Вера улыбнулась, представив спящую Наталью, и направилась к небольшой деревянной постройке.
Дверь была приоткрыта. Вера толкнула её и вошла.
Сначала она ничего не поняла. Наталья лежала на полу, неестественно вытянувшись. Вера подбежала, упала на колени, схватила её за руку и тут же отдёрнула ладонь — рука была ледяная, безжизненная. Из горла Веры вырвался не крик, а какой-то хриплый, нечеловеческий вой. Она вылетела из кухни и, не помня себя, бросилась к соседям.
Что было дальше — она помнила плохо. Сбежались люди, приехала милиция, скорая, которая оказалась уже не нужна. Всё происходило как в тумане. А потом был следователь, который задавал вопросы и смотрел на неё с подозрением.
— Она не могла сама! — твердила Вера, размазывая по лицу слёзы. — Не могла! Она же жить собиралась! У неё ребёночек должен был родиться!
— Вот как? — Следователь прищурился. — Ребёночек, значит. А откуда ты про это знаешь? Вы же вчера, по словам соседей, сильно поругались.
— Мы потом помирились! — с отчаянием воскликнула Вера. — Ночью мы на лавочке сидели, разговаривали, она мне сама сказала. Она мне поверила! И Игорю собиралась звонить, мириться! Товарищ следователь, здесь что-то не так!
И тут её словно током ударило. Ночной шум! Голоса, стук, крик Натальи — она ведь всё это слышала сквозь сон! А утром забыла, приняла за продолжение кошмара.
— Я ночью слышала! — выпалила она. — Стучали, кричали! Может, Игорь приезжал? — она замялась. — Хотя нет, не верю. Он хороший. Он не мог.
Следователь покачал головой и ответил сухо, бесстрастно:
— Игорь Логинов действительно не мог. Потому что вчера вечером, на подъезде к городу, он погиб в дорожно-транспортном происшествии.
Вера замерла — ей показалось, что пол уходит из-под ног. Две смерти за несколько часов. Игорь… тоже? Это невозможно. Это просто не укладывалось в голове.
— Но кто же тогда? — беззвучно, одними губами, прошептала она.
— Будем разбираться, — следователь пожал плечами. — Но все факты пока указывают на то, что после вашей ссоры женщина не смогла справиться с эмоциями и вот таким вот способом решила разом покончить со всеми своими проблемами.
— Не могла она! — вскрикнула Вера. — Я же говорю: мы помирились, мы сидели, смеялись, шутили! У неё ребёнок должен был родиться! Она была счастлива!
— Я всё это уже слышал, — устало вздохнул следователь и пристально посмотрел на неё. — Но, знаешь, милая, сдаётся мне, что многое ты сама придумала. Чтобы себя выгородить. Не помирились вы, а наоборот — ответила ты своей благодетельнице чёрной неблагодарностью. И как теперь тебе с этим жить — твоё дело.
— Вы ошибаетесь… Это неправда… — Вера заплакала, закрыв лицо руками.
— Надеюсь, — коротко ответил следователь и жестом указал ей на дверь.
А потом наступили самые страшные дни в жизни Веры. Деревня, которая ещё вчера жила своей привычной жизнью, сегодня вынесла ей безжалостный приговор. Все вдруг решили, что Наталья свела счёты с жизнью из-за того, что её сиротка, которую она пригрела, обласкала, крутила с её мужчиной. Не вынесла, мол, женщина такого предательства. И те самые бабы, которые ещё недавно косились на Наталью, провожали её недобрыми взглядами и шептали за спиной гадости про её образ жизни, теперь вдруг прониклись к ней острой жалостью. И мужики жалели — такую красивую бабу сгубила, и всё из-за какой-то малолетней вертихвостки. А масло в огонь, конечно, подливала Ритка. Она в красках, смакуя детали, пересказывала каждому встречному-поперечному ту самую сцену у бани. И почему-то все, абсолютно все, верили именно ей. А Вера… Она была настолько сломлена, раздавлена всей этой чудовищной несправедливостью, что у неё просто не осталось сил бороться, что-то доказывать, кричать о своей невиновности. Она молчала, и это молчание все воспринимали как признание вины.
Хоронили Наталью всем селом. Сельсовет взял на себя все расходы. Из морга привезли закрытый гроб к дому, а потом повезли на кладбище. Вера даже не знала, что похороны уже сегодня. Увидела процессию случайно, когда вышла на крыльцо летней кухни, очнувшись от тяжёлых, бесконечных мыслей. Она машинально шагнула за калитку, но тут же её встретил злой, шипящий голос соседки, стоявшей у забора:
— А ты куда? — женщина смотрела на неё с такой ненавистью, что Вера попятилась. — Танцевать там хочешь, поганая? Мало тебе?
Вера отшатнулась, будто её ударили. Все люди, которые шли за гробом, оборачивались на неё, и взгляды их были тяжёлыми, осуждающими, как камни. И всё же она не смогла остаться. Пошла следом. Держалась поодаль, на почтительном расстоянии. Стояла у кладбищенской ограды, пока Наталью опускали в землю. Люди потянулись обратно. Плевались. Отворачивались. Шептались. А одна древняя старуха остановилась напротив, ткнула в неё скрюченным пальцем и проскрипела прямо в лицо:
— Троих на тот свет отправила, девка непутёвая! Троих! Мужика этого, Наталью и дитя неродившееся! Кабы он не уехал тогда, поди, и не случилось бы ничего! А ты тут стоишь, смотришь!
Игорь, Наталья, их неродившийся ребёнок… Все вокруг считали её виновной. На похоронах были и Ритка с матерью. Притихшие, делающие скорбные лица, они изредка промокали платочками сухие глаза. Прошли мимо Веры, даже не взглянув в её сторону, но ветер донёс до неё обрывок фразы, сказанной Риткой матери вполголоса, но достаточно громко, чтобы Вера услышала:
— Стоит, как овечка, плачет. Натворила дел, а теперь хочет, чтобы её жалели.
А Вере хотелось закричать на весь белый свет: не надо ей жалости! Ей правды хочется! Почему никто, никто ей не верит? Но пересохшие губы только беззвучно шевелились, а в груди рос и рос тугой, болезненный комок, который, казалось, вот-вот задушит.
Когда катафалки уехали, а все отправились поминать в колхозную столовую, Вера наконец подошла к свежему холмику земли, упала на него и зарыдала — навзрыд, в голос, не стесняясь и не скрываясь.
— Тётя Наташа… — шептала она сквозь слёзы. — Я же знаю, что всё было не так. И ты знала… Ты мне поверила… Что же случилось, а? Почему? За что?
Только ветер шумел в ветвях старых берёз, перебирая траурные ленты на венках, да какая-то птица одиноко кричала высоко в облаках. С трудом поднявшись, Вера побрела к могиле родителей и просидела там до самого заката, глядя на холмики и не видя их.
Идти ей теперь было некуда. Чужой и ненавистной она стала в своей собственной деревне. И всё же надо было где-то ночевать. Собрав остатки сил, она побрела обратно к дому Натальи. На улице, возле дома бабушки Михаила, она увидела их. Михаил стоял с Риткой, и та что-то увлечённо, с жаром ему рассказывала. Парень хмуро кивал, слушая. Заметив Веру, он демонстративно, с какой-то брезгливой гримасой, отвернулся.
— Да, а после выпускного в лес надо будет всем вместе поехать, — нарочито громко, чтобы Вера слышала, сказала Ритка, даже не взглянув в её сторону.
Вера прошла мимо, сжавшись в комок, будто пытаясь стать невидимой.
Экзамены, выпускной — всё это было теперь где-то в другой, чужой жизни. Не было ни сил, ни желания что-то учить, а тем более думать о каком-то празднике. Она зашла во двор, потом в опустевший дом. Как же здесь было теперь страшно и одиноко. Вспомнила про родительский дом, но там было бы не легче. И тут раздался звон разбитого стекла. Вера вздрогнула, вскрикнула и вбежала в зал. Посреди комнаты, на полу, усыпанном осколками, лежал тяжёлый кирпич, перевязанный какой-то бечёвкой, к которой была примотана бумажка. Дрожащими руками Вера развернула её. Корявыми печатными буквами было выведено: «ПОШЛА ВОН». Почерк показался ей до боли знакомым — так писала Ритка в своих дурацких записочках на уроках.
Как затравленный зверёк, Вера забилась в угол дивана, сжалась в комок и просидела так всю ночь, вглядываясь в темноту за окном, ожидая новых камней. Но больше ничего не случилось. Тишина давила, душила, раздавливала. Под утро она забылась тяжёлым, кошмарным сном.
Сколько проспала — неизвестно. Проснулась внезапно, будто от удара током. Мысль ударила, как молния: бежать. Немедленно. Сейчас же. Отсюда, из этого дома, из этой деревни. Иначе она просто сойдёт с ума. Милиция её ни в чём не обвиняет, но людское осуждение страшнее любого приговора. Только вот куда бежать? И на что? И тут она вспомнила. Наталья как-то обмолвилась, что на самый чёрный день у неё припрятана заначка под линолеумом в спальне. Милиция, конечно, обыск делала, но полы не вскрывала. А Вера знала точно — где.
— Тётя Наташа, прости меня… — прошептала она, отгибая край линолеума и доставая туго свернутый целлофановый пакет с деньгами. — Тебе они теперь всё равно не нужны. А я… я уеду. Но я вернусь. Я обязательно вернусь и докажу всем, что ни в чём не виновата.
Наскоро, кое-как собрав в старую сумку самое необходимое, она выбежала на остановку. Но автобус, как назло, ушёл у неё прямо из-под носа — слишком резвым оказался сегодня водитель. Тогда, не раздумывая, она пошла пешком по трассе в сторону райцентра, почти побежала сначала, торопясь оторваться от ненавистного села. Люди, попадавшиеся навстречу, провожали её осуждающими взглядами, но она уже не обращала внимания. Не думала она и о том, что экзамены провалены, что ни в какой институт она уже не поступит, что всё, о чём они мечтали с Мишей, рухнуло. Всё равно. Лишь бы прочь, лишь бы подальше.
Она шла по дороге, вдоль которой тянулись поля, уже тронутые молодой зеленью, мимо густых перелесков с кудрявыми берёзами на опушках. Шла и шла, глотая пыль и слёзы. Солнце поднялось высоко, а потом понемногу начало клониться к горизонту, окрашивая небо в нежные розовые и оранжевые тона. Ветер играл в спутанных волосах, щекотал лицо. Вера вздохнула и почувствовала на губах горьковатый привкус — то ли цветочная пыльца, то ли сама горечь, поселившаяся в ней навсегда. Сердце было разбито вдребезги, как то стекло в доме Натальи. И соберёт ли она его по частям — она не знала.
Перед глазами снова и снова всплывали лица: осуждающие, злые, насмешливые. И над всеми ними — торжествующая, гаденькая усмешка Ритки. Какая же подлая! И ведь все ей поверили, всей душой поверили этой лживой гадине. А ведь из-за неё, из-за её грязной игры столько горя! Но как это доказать, когда никто, слышите, никто не хочет даже слушать? Даже Миша, её Миша, в которого она верила, как в себя самого, отвернулся, и на его лице застыла та брезгливая гримаса. Это воспоминание разрывало душу сильнее всего.
Дорога вела её вдаль, навстречу неизвестному будущему. Каждый шаг оставлял след на пыльной обочине, словно прощание с прошлым. Слёзы снова застилали глаза, когда она оглядывалась на знакомые леса, куда когда-то ходила с родителями, а потом и с Натальей — по грибы, по ягоды. До боли знакомые, родные места. И такие теперь чужие, враждебные. Сердце билось тяжело, тревожно, ныло от невосполнимой потери. Что ждёт её впереди? Она не знала и ни во что уже не верила.
К райцентру она добралась, когда уже начало смеркаться. Ноги гудели и ныли, кожа зудела от въевшейся пыли. Наскоро умывшись у уличной колонки, Вера побрела на вокзал. Надо уехать. Подальше, как можно дальше отсюда.
— Когда ближайший поезд на Москву? — спросила она, подойдя к окошку кассы, и голос её прозвучал хрипло.
Кассирша, пожилая уставшая женщина, мельком взглянула на неё и уткнулась в монитор.
— Через час примерно, — ответила она равнодушно.
— Билеты есть? — Вера судорожно сжала в кармане деньги.
— Верхний плацкарт, у туалета, последний остался, — кассирша даже не подняла головы.
— Беру, — выдохнула Вера, протягивая паспорт.
Через час она уже сидела на верхней, самой неудобной полке в плацкартном вагоне, прижимая к себе старенькую сумку, и поезд уносил её в Москву. Зачем — она и сама не знала. Прочь. Подальше от мест, которые причинили ей столько боли, хотя ещё совсем недавно были самым лучшим, самым родным местом на земле.
Продолжение :