НЕ родись красивой 128
Спустя время Николай оглянулся назад. Тюрьма оставалась позади — большая, серая, мрачная, как тяжёлый корабль, севший на сушу среди снега и мороза. Возвращаться туда он не хотел уже ни под каким предлогом.
Колька остановился, зачерпнул горсть снега и обтёр им лицо. Кожа на морозе загорелась ещё сильнее, но эта резкая стужа освежила его, привела в чувство. Он глубоко вдохнул, стараясь унять дрожь внутри.
Конечно, все его надежды на розыск рухнули в один миг. Всё, на что он рассчитывал, рассыпалось у самой двери.
— Ну что, нагулялся? — встретил его Гришка, напарник.- Куда ходил?
— Да так, прошёлся немного. А то после поездки ноги вообще не ходят.
— А у нас тут новости.
— Какие? — тут же насторожился Николай.
— Домой мы теперь не попадаем, — зло сообщил Гришка.
— Как так?
— А вот так. Здесь формируется состав, который пойдёт дальше в Сибирь. Нас ставят сопровождать его.
— То есть мы поедем назад?
— Да, поедем туда, откуда только что унесли ноги.
— Но Степанчук же обещал, что мы едем домой.
— Степанчук такой же подневольный, как и мы с тобой, — тут же ответил Гришка. — Готовься. Скоро будем принимать контру. И опять двадцать пять.
Николай уже ничего не мог сказать. Он был так расстроен, что и не высказать. Всё, что держало его эти последние дни, всё, на что он опирался после неудачной вылазки в тюрьму, — рухнуло.
Встреча с Кондратом откладывалась на неопределённое время.
Эта мысль ударила сильнее всего. Николай знал, что предстоящая поездка не на неделю и не на две. Это будет долгий срок. Даже если из Сибири их потом отправят домой, уйдёт не один месяц: практика была одна и та же — составы с осуждёнными шли медленно, с долгими стоянками, с задержками, с перегрузками, и быстро добраться до дома почти не было никакой возможности.
«Значит, в неведении придётся жить ещё несколько месяцев», — подумал Николай.
Судьба словно нарочно отводила его от Ольги. Только поманит надеждой — и тут же отнимет.
Он стоял рядом с Гришкой, слушал шум станции, голоса служивых, скрип снега под сапогами, и всё это доходило до него будто издалека.
— Чего примолк? — бросил Гришка. — Слыхал же: скоро работа начнётся. Иди, пока начальство не взгрело. А то гуляет он…
Николай молча кивнул.
Он понимал: спорить бесполезно, просить бесполезно, злиться — тоже. Оставалось одно: нести службу и ждать случая. Ждать, снова ждать.
**
Кондрат вспоминал Колю. Прежняя злость уже не жгла так остро, как раньше; и раздражение, ещё недавно поднимавшееся в нём одним тяжёлым, горячим валом, со временем поутихло. Более того, временами Кондрат чувствовал перед младшим братом глухую, неохотную, но всё-таки вину.
Ведь это он устроил Николая на службу в конвойные войска — с расчётом, с тайной надеждой, что Коля сможет сопровождать Ольгу до конечного пункта, помочь ей в дороге, а потом, если повезёт, остаться служить там, куда её распределят на жительство. Кондрат тогда думал, что хотя бы так сумеет удержать нить, не потерять Олю из виду.
Но эти планы оказались далеки от реальности.
Исполнилось только одно: Николай и впрямь стал конвойным. А вот узнать дальнейшую судьбу Ольги ему не удалось. На распределительных пунктах осуждённых, как правило, держали подолгу, иногда неделями, а то и больше, тогда как конвой, сопровождавший состав в пути, после сдачи своей партии осужденных направляли уже на другое задание.
Скорее всего, Николай расстался с Ольгой ещё в Перми и потерял её из виду.
Кондрат хлопотал о том, чтобы бумаги об освобождении Ольги, как можно скорее ушли на пересыльный пункт. Если их получали в пересыльной тюрьме, Ольгу, по всем правилам, должны были отпустить. По крайней мере, Матвей говорил, что будет именно так. Но держать это дело под слишком пристальным контролем, торопить, расспрашивать, проверять было опасно. В таких обстоятельствах излишняя настойчивость могла обернуться бедой. И потому Кондрату приходилось жить в тягостном ожидании: переживать, терпеть, сдерживать себя и не проявлять лишней активности, чтобы не привлечь ненужного внимания.
Сам он почти безвыездно мотался по участку. Ему прибавили ещё три колхоза, и теперь он подолгу пропадал на местах. Дома бывал редко. Ел наспех, урывками, спал где придётся, часто — прямо в колхозных конторах.
Служба была тяжёлая и опасная, требовала не только силы и здоровья, но и выдержки, смекалки, осторожности. Этому нельзя было научиться сразу — многое приходило с каждым выездом, с каждым разговором, с каждым чужим взглядом, в котором иногда угадывалось больше, чем человек позволял себе сказать.
И хотя к началу тридцатых годов советская власть уже прочно стояла на ногах, а колхозы набирали ход, вредительства ещё хватало.
Со временем Кондрат научился видеть людей точнее. Научился не спешить с выводами, всматриваться, слушать, сопоставлять. И всё чаще почти безошибочно понимал, кто чем живёт, кто говорит от страха, кто — от злобы, а кто прячет своё истинное намерение за показной покорностью.
В этой бесконечной череде служебных будней, задачи у Кондрата не убывали — напротив, множились, наслаивались одна на другую, теснили друг друга, не оставляя ни минуты на передышку. На отдых не хватало времени, на долгие размышления — тем более. И всё же среди этой суеты, среди отчётов, выездов, проверок, ночёвок наспех и вечной дорожной усталости, в его жизни неизменно существовал один особый, негаснущий маяк. Имя этому маяку было одно — Ольга.
Всякий раз, когда Кондрат являлся в районное ОГПУ с отчётами, справками, донесениями по своим колхозам, он, как бы между делом, как бы не придавая тому значения, неизменно пытался разузнать хоть что-нибудь о судьбе той, которую поезд увозил всё дальше и дальше от него — от крестьянского сына, не сумевшего ни забыть её, ни отступиться от своего чувства.
Кондрат хорошо понимал: чем лучше, точнее и заметнее он будет работать, чем крепче зарекомендует себя с нужной стороны, тем шире станут его возможности влиять на Ольгину судьбу — пусть не прямо, пусть осторожно, но всё же влиять. И потому он не щадил себя. Не ради похвалы, не ради наград, не ради карьеры. В его службе была своя скрытая, никому не ведомая цель.
Ольга стала той внутренней силой, той путеводной звездой, которая вела его вперёд и не давала ослабнуть. Из-за неё он снова и снова шёл туда, где было опасно, где требовались решительность, хладнокровие и риск. Из-за неё, забывая порой о собственной осторожности, он с ещё большей настойчивостью выслеживал врага и вступал в тяжёлые, порой смертельно опасные столкновения.
Кондрата ценили. Его знали, как одного из лучших уполномоченных — смелого, рискового, ответственного.
Приехав в очередной раз в отдел, Кондрат первым делом заглянул к Матвею и уже по одному его взгляду понял: есть новости. Матвей ничего не сказал при людях, только мельком посмотрел на него — и этого было довольно. Весь день Кондрат жил в напряжённом ожидании. При первом удобном случае, уже под вечер, Матвей успел шепнуть, чтобы Кондрат ждал его позже, на улице.
Все часы до этой встречи тянулись мучительно медленно. Кондрат работал, отвечал, подписывал бумаги, слушал распоряжения, а сам будто жил в другом месте — там, впереди, в этой ещё не состоявшейся минуте, когда Матвей скажет главное.
Мороз стоял сухой и колкий, но Кондрат не замечал холода. На тёмной, почти безлюдной улице, он ждал Матвея. Тот подошёл быстро, оглянулся по сторонам и заговорил вполголоса:
— Есть новости.
— Рассказывай, — с нетерпением попросил Кондрат.
— Бумаги дошли. Ольга Потапова на пересыльном пункте. Её должны выпустить.
У Кондрата всё внутри рванулось вверх, как от внезапного света. Он едва удержался, чтобы не схватить Матвея за плечи. Радость была такой сильной, что на миг даже больно стало в груди. И всё же вместе с нею тотчас поднялось другое — привычное, тяжёлое сомнение.
- А вдруг что-нибудь сорвётся?
Матвей пожал плечами.
— Тут я уже помочь ничем не могу. Всё будет зависеть от тюремного начальства. Хотя они нашим циркулярам подчиняются и распоряжения выполняют. Решение принято однозначно: освободить.
— То есть ты хочешь сказать, что Ольга будет освобождена? — переспросил Кондрат, будто боялся ослышаться.
— Может, уже освобождена, — ответил Матвей.
Продолжение.