Не родись красивой 129
Кондрат на мгновение замолчал. Даже в темноте было видно, как он будто не может вместить в себя услышанное.
— А об этом как-то можно узнать?
— Конечно. К нам должно прийти сообщение о выполнении решения.
Слова Матвея ложились Кондрату на душу сладко, почти неправдоподобно. Он так долго жил тревогой и ожиданием, что теперь и радость принимал с осторожностью — словно боялся спугнуть. Но всё равно чувствовал: губы сами тянутся в улыбку. Матвей, не видя его лица, понял, что с ним происходит.
— Только ты сильно-то пока не радуйся, — сразу остудил он Кондрата. — Ответ быстро не придёт.
— Сколько это может занять? — спросил Кондрат, уже снова напрягаясь.
— Строгих сроков нет. Может, через месяц. Может, через два.
— Так за это время Ольга может вернуться.
— А вот тут... — Матвей помедлил. — Обещать тебе ничего не могу. Конечное решение всё равно останется за тюремным начальством. Освободить освободят, но могут не разрешить покидать территорию района. Даже если отпустят без особых предписаний, она окажется одна — на улице, без денег, без поддержки. Как будет дальше — неизвестно.
Радость в Кондрате не погасла, но стала тревожной, настороженной. Она уже не поднимала его, как минуту назад, а держалась в груди вместе с новой мукой: Ольга, может быть, уже на свободе — и в то же время совсем одна, в чужом месте, без помощи, без защиты.
Эти слова и вправду окатили Кондрата холодом. Радость, только что вспыхнувшая в нём, сразу стала тише, сдержаннее, будто её накрыли тяжёлой ладонью. Но к этому времени он уже умел владеть собой. Ни голос, ни лицо не выдали того, как остро он принял сказанное Матвеем.
Кондрат крепко пожал ему руку, горячо поблагодарил и попросил: если вдруг появятся новые известия, сразу дать знать.
— Да мог бы мне это и не говорить, — откликнулся Матвей. — Я и так, как твой верный пёс...
Сказав это, он сам поморщился, словно слово оказалось горше, чем он ожидал.
— Роль ты мне определил какую-то мелкую, — с горечью добавил Матвей.
Кондрат тут же похлопал его по плечу — крепко, по-мужски, без лишних слов, но с такой прямотой, в которой не было ни снисхождения, ни пустого утешения.
— Нет, брат, — сказал он. — Лично для меня ты делаешь большое дело. Очень большое. Я тебе благодарен. И буду помнить, что ты для меня значишь.
Кондрат шёл по тёмной зимней улице и чувствовал, как добрая весть, едва коснувшись сердца, опять обернулась тревогой. С каждым шагом, с каждой новой мыслью слова Матвея разрастались внутри него тяжёлым, неотступным беспокойством. Сначала ему казалось: главное — бумаги дошли, главное — её должны освободить. Но чем дольше он думал, тем яснее вставало другое, не менее страшное.
Освободить — ещё не значит спасти.
Он никак не мог представить, как Ольга выживет в чужом холодном городе без копейки в кармане. И дело было не только в голоде, не только в том, где переночевать и чем согреться. Кондрат слишком хорошо помнил, какой она пришла в их дом: тихая, тонкая, растерянная, воспитанная совсем иной жизнью. Пусть она многое уже вынесла, пусть нужда и страх сделали своё, но в его памяти она всё равно оставалась девушкой, не приученной к такой борьбе — к беспощадной, каждодневной борьбе за кусок хлеба, за угол, за право не пропасть.
Он знал её спокойной, мягкой, не крикливой. И оттого ещё мучительнее было думать, как она там — одна, среди чужих людей, в незнакомом месте, без защиты, без опоры. Как доберётся домой? Да и доберётся ли? Эта мысль рвала его изнутри, не давала ни покоя, ни ясности.
Кондрат был готов хоть в ту же минуту броситься на станцию, сесть на первый попавшийся поезд и ехать в ту сторону, где могла быть Ольга. Готов — всем своим существом. Но сделать этого он не мог.
Службу бросить было нельзя.
Он слишком ясно понимал своё положение: винтик в большом, жёстком механизме. И стоило этому винтику замедлиться, дать сбой, а тем более сорваться с места, как на него сразу обратят внимание. Начнутся вопросы — один за другим, настойчивые, цепкие, опасные. И на эти вопросы он не сможет ответить так, как отвечал бы самому себе.
Кондрат шёл, скрипел зубами от бессилия и злости, но поделать ничего не мог. Оставалось снова одно — ждать. Надеяться на судьбу. Надеяться, что Ольге всё-таки выпадет хоть малая удача, что она сумеет, каким-то непостижимым образом, удержаться на ногах и выжить в той жестокой жизни, которую ей приготовило время.
Кондрат снова уехал на свой участок. Он нарочно загружал себя работой до изнеможения, словно тяжестью дел можно было придавить тревогу, не дать ей подняться в полный рост. Чем меньше оставалось у него времени и сил, тем, казалось, легче было держать себя в руках. Но это была лишь передышка. Стоило стихнуть дневной суете, и мысли возвращались — настойчивые, тяжёлые, одни и те же.
Он считал дни и недели, внутренне торопил их, будто от одного его нетерпения время могло пойти быстрее. Но время текло по-своему — медленно, глухо.
Когда в очередной раз Кондрат приехал в город, он не пошёл сразу к Матвею. Он уже понимал: спрашивать ещё рано. Да и лишний раз мелькать возле нужных людей, мозолить глаза, выказывать неуместную поспешность — было ни к чему. Осторожность в таком деле значила не меньше, чем сама решимость.
И всё же в отдел он зашёл, как полагалось по службе, и, конечно, заглянул в кабинет Кирилла Семёновича. Всё выглядело обычно: бумаги, разговоры, деловой тон, чужие лица. Матвей держался ровно, ничем себя не выдавая.
Только уже потом, провожая Кондрата в коридор, он чуть замедлил шаг и тихо, почти не разжимая губ, сказал, что новостей пока никаких нет и надо ждать дальше.
Эти слова Кондрат принял молча. Он лишь кивнул — коротко, будто речь шла о чём-то совсем рядовом, — и вышел, снова унося с собой ту же тяжесть ожидания, которую не могла облегчить никакая работа.
**
Снег начал сходить быстро, будто за одну неделю земля решила стряхнуть с себя зимнюю тяжесть. На пригорках проступили тёмные заплатки оттаявших проталин, влажных, парных под тёплым солнцем. Дороги раскисли, осели, пошли колеями, в которых вязли копыта и телеги. Проехать становилось всё труднее. Из одной деревни в другую Кондрат теперь добирался с большим трудом.
Чаще всего он выезжал ночью. К утру землю ещё прихватывало морозцем, дорога становилась твёрже, и лошадь могла идти ходко, не проваливаясь в грязь. Днём же всё расползалось, как тесто. Кондрат знал, что впереди — половодье, и тогда многие пути вовсе станут отрезанными. Потому он и решил ехать в город сейчас, пока ещё была возможность добраться.
Скакал почти всю ночь.
К рассвету он был измотан до ломоты в плечах, продрогший, с тяжёлой головой от недосыпа, но внутренняя тревога гнала его вперёд лучше всякой плети. В город он явился едва ли не к самому утру — серому, сырому, с бледным небом над крышами.
На той самой улице он ждал Матвея с замиранием сердца, угадывая, когда тот должен идти на службу. Стоял, всматривался в прохожих, и всякий силуэт в шинели на миг отзывался в груди коротким ударом. Наконец они встретились.
Матвей, ещё издали заметив Кондрата, сразу понял, зачем тот приехал. Подошёл ближе, взглянул внимательно и сказал вполголоса:
— Ты чего так долго не появлялся? У меня для тебя есть известия.
Кондрат весь подобрался, будто и усталости в нём не было. Смотрел на Матвея так напряжённо, что тот не стал тянуть.
— Ольгу Потапову отпустили.
У Кондрата перехватило дыхание.
— И где она сейчас? — вырвалось у него сразу, прежде чем он успел обдумать вопрос.
Матвей качнул головой.
— Вот этого я не знаю. Отпустили её на волю без права возвращения домой.
Кондрат молча смотрел на него несколько секунд, будто слова были понятны по отдельности, но не складывались в одно.
— То есть... она осталась там?
— Да. Должна была остаться там, — подтвердил Матвей. — И ещё её обязали явкой в районный отдел милиции по месту проживания.
— Как по месту проживания? — Кондрат нахмурился, уже не от радости, а от новой тревоги.
— Ну, где-то же она должна будет жить...
- И как часто отмечаться?
— Два раза в месяц.
Продолжение.