Письмо пришло в среду. Иван Петрович увидел его в ящике между квитанцией за газ и рекламой матрасов.
Серая бумага. Кривой почерк. Владивосток.
Он не стал читать на лестнице. Поднялся к себе, разулся, поставил чайник. Только потом сел и развернул.
«Здравствуй, папа. У меня всё хорошо. Работа нормальная. Не беспокойся».
Три предложения. Иван Петрович перечитал их дважды. Потом сложил письмо и положил в ящик стола — туда, где уже лежали другие. Одесса, Архангельск, Новороссийск. Алёша работал на судах — ходил по портам, присылал письма. Все письма были одинаковые. «Всё хорошо. Не беспокойся».
Чайник засвистел.
Иван Петрович встал, заварил чай, сел обратно к окну. Дождь стучал по стеклу. Фонари на улице превратились в размытые жёлтые пятна. Он смотрел на них и думал: вот Алёша сейчас тоже где-то смотрит в окно. Или нет. Может, спит. Может, работает. Владивосток — это девять часов разницы. Там уже утро.
Он этого не знал точно. Надо было бы спросить. Но в письмах не спрашивал.
Телефон зазвонил в половине девятого.
Иван Петрович как раз достал тетрадь — школьную, в клетку — и открыл на последней исписанной странице. Собирался записать про письмо. Телефон зазвонил, и он отложил ручку.
— Да.
— Пап, это я.
Голос был немного другим. Иван Петрович не сразу понял — в чём. Может, устал. Может, просто давно не слышал.
— Алёша.
— Ну да. — Пауза. — Письмо получил?
— Получил. Сегодня.
— Хорошо.
Молчание. Иван Петрович смотрел на тетрадь. Ручка лежала поперёк страницы.
— Как ты? — спросил он.
— Нормально. Устал немного. Рейс был длинный.
— Куда ходили?
— В Японию. Потом в Корею. Обратно.
— Долго?
— Три недели.
Иван Петрович кивнул — зачем-то, в трубку.
— Там тепло? — спросил он.
— Где?
— В Японии.
— А. Да, тепло. Там сейчас... — Алёша помолчал. — Там хорошо. Много цветут деревья. Сакура или что-то такое.
— Красиво, наверное.
— Наверное.
Снова пауза. За стеной у соседей что-то уронили — гулко, потом смех.
— Тётя Маша спрашивала про тебя, — сказал Иван Петрович.
— Да? Как она?
— Нормально. Нога болит. Но ходит.
— Передавай привет.
— Передам.
Иван Петрович взял ручку. Повертел её в пальцах.
— Алёш.
— Что?
— Ты... как вообще? Не устал от этого всего?
Пауза была длиннее, чем обычно.
— От чего?
— Ну. От моря. От разъездов.
— Нет. — Голос ровный. — Мне нравится.
— Хорошо.
— А ты как?
— Я нормально. На работе всё по-старому.
— Ну и хорошо.
Иван Петрович хотел сказать ещё что-то. Не знал — что. Смотрел в окно: дождь, фонари, мокрый асфальт.
— Ладно, пап. Я позвоню на следующей неделе.
— Хорошо, — сказал Иван Петрович. — Звони.
— Пока.
— Пока, Алёша.
В трубке пошли гудки. Он ещё секунду держал её у уха, потом положил.
За окном шёл дождь. Всё тот же.
Иван Петрович сидел за столом долго. Ручка лежала в руке, тетрадь была открыта, но он ничего не писал.
Он думал про сакуру. Про то, что Алёша сказал «или что-то такое» — значит, не знал, как называется. Или знал, но не хотел говорить уверенно. Алёша всегда так делал: когда не был уверен — добавлял «или что-то такое», «не помню точно», «кажется». Так говорил ещё в детстве.
Папа, там был тигр. Или лев. Я не помню точно.
Это было в зоопарке. Алёше было семь. Они ходили вдвоём, без Елены — она тогда уже болела, лежала дома. Алёша держал его за руку и спрашивал про каждое животное. Иван Петрович отвечал. Некоторые названия придумывал — Алёша всё равно верил.
Потом они ели мороженое на скамейке. Алёша уронил шарик на землю и заплакал — тихо, без скандала. Просто сидел и смотрел на мороженое в пыли.
Иван Петрович тогда не знал, что сказать. Купил новое. Алёша взял, но ел молча, уже без радости.
Потом, дома, Елена спросила: ну как? Хорошо, сказал Иван Петрович. Алёша сказал: нормально.
Она тогда посмотрела на них обоих и засмеялась.
— Два сапога пара, — сказала она.
Иван Петрович не понял тогда — хорошо это или плохо. Теперь думал: наверное, хорошо.
Он встал, подошёл к стене. Там висела фотография — Елена, году в семьдесят девятом. Смеётся, щурится от солнца. Он сам снимал — плёночным «Зенитом». Плёнку проявляли неделю, и когда наконец получили снимки, она смотрела на эту фотографию долго.
— Я здесь некрасивая, — сказала.
— Ты здесь живая, — ответил он.
Она ничего не сказала. Взяла фотографию себе.
Потом, когда её не стало, он нашёл её в её вещах. Забрал.
Иван Петрович постоял перед фотографией. Потом вернулся к столу, открыл тетрадь.
«15 мая. Звонил Алёша. Голос усталый. Говорит, видел сакуру в Японии. Или что-то такое. Рейс был три недели. Спросил — не устал ли. Говорит, нравится. Может, правда нравится. Я не спросил главного. Не знаю, что главное».
Закрыл тетрадь.
Он вспомнил, как Алёша уезжал. Восемнадцать лет, рюкзак, билет до Владивостока. Стоял в коридоре и говорил что-то про море, про то, что хочет видеть мир. Иван Петрович слушал и кивал. Что спорить? Сам в восемнадцать хотел быть художником. Хотел рисовать — по-настоящему, не на полях документов. Отец сказал: художник — это нищета. И отправил на бухгалтера.
Иван Петрович не поехал в Академию, не поехал в Москву, не поехал никуда. Остался. Работал. Женился. Любил.
Теперь рисовал иногда — простым карандашом, в углу листа. Начальник однажды увидел, сказал: не отвлекайтесь. Иван Петрович кивнул и стёр.
Алёше тогда, в коридоре, он хотел сказать: езжай. Хотел сказать что-то ещё — что-то важное. Что-то вроде: я рад за тебя. Или: буду скучать. Он не сказал ни того, ни другого.
Сказал: оденься потеплее, там холодно.
Алёша надел шарф и уехал.
Телефон молчал.
Иван Петрович смотрел на него — на чёрный аппарат на тумбочке, с диском, с проводом, уложенным аккуратной петлёй. Телефон был старый. Звонил редко — тётя Маша по воскресеньям, иногда с работы.
Он думал: мог бы позвонить сам. Мог бы взять трубку, набрать номер. Алёша давал номер — записан в тетради, на первой странице.
Иван Петрович открыл тетрадь. Нашёл страницу.
Номер был там. Написан аккуратно, Алёшиным почерком.
Он смотрел на цифры долго. Потом закрыл тетрадь.
Может, на следующей неделе. Алёша сам позвонит.
Достал чистый лист. Написал:
«Здравствуй, Алёша. Получил твоё письмо. Рад, что всё хорошо. Сегодня дождь. Тётя Маша шлёт привет».
Перечитал. Взял ручку снова.
«Рисую иногда. Карандашом. Как раньше хотел. Может, и тебе стоит попробовать — там, на море. Хотя бы на полях».
Помолчал. Добавил:
«Сакура — это вишня. Цветёт в апреле. Красивая, говорят».
Сложил лист. Написал на конверте: Владивосток.
Встал, подошёл к окну. Прижал ладонь к холодному стеклу. Отпечаток остался — туманный, расплывчатый. Он смотрел, пока тот не начал таять.
За стеной у соседей дети уже спали. Младший успокоился. Тихо.
Только дождь — и то, кажется, слабее.
Иван Петрович убрал руку от стекла. Взял конверт, положил у двери — чтобы утром не забыть.
Лёг на диван. Диван скрипнул, как всегда.
Он лежал и думал про Японию. Про деревья, которые цветут в апреле и облетают за неделю. Алёша видел это — стоял где-то на чужой улице и смотрел вверх.
Может, думал о нём. Может, нет.
Такие вещи вслух не говорят. Просто стоят и смотрят — каждый в своё окно, в своём городе, в своём времени суток.
*
Если вы понимаете, как это — жить каждый в своём городе, смотреть в своё окно и ничего вслух не говорить, но знать, что этого, наверное, тоже достаточно, — можете подписаться. Здесь много таких тихих связей, которые держатся на одном письме в неделю.