Галина Петровна узнала о приезде родителей вечером, когда уже разложила на диване тёмно‑синее крепдешиновое платье к завтрашнему торжеству у завуча. На платье падал тусклый свет лампы, ткань почти не мялась — в промтоварном уверяли, что выдержит любую вечеринку.
Позвонила соседка Тоня Скворцова, библиотекарь из соседнего подъезда, голос у неё был осторожный, будто радостную новость приносит, но боится, как примут.
– Галь, я твою маму у «Молочного» видела, – сказала она. – В красной косынке, с отцом твоим, с авоськой. Они уже приехали?
Галина молчала секунду, глядя на платье. Потом сказала ровно:
– Не знала.
Когда положила трубку, ещё немного постояла, слушая, как в кухне капает кран, и думала: почему они снова вот так, без звонка, как будто она не живёт своей жизнью, а сидит всю дорогу и ждёт.
На улице было сыро и темно, ноябрь тянулся по двору вязкой лужей. Под ногами хлюпала грязь, в подъезде пахло мокрыми пальто и чужим табаком. У магазина она увидела их сразу: мать – у входа в гастроном, с авоськой, в старом пальто с каракулевым воротником, в красной косынке; отец – рядом, в кепке, в фуфайке поверх пиджака, руки в карманах.
– Галка! – мать засветилась, как лампочка. – Вот мы и приехали! Тоня звонила?
– Звонила, – Галина услышала свой сухой голос и сразу его возненавидела. – Зачем без предупреждения?
Мать чуть притушила улыбку, но не убрала.
– Мы на автобусе в шесть, думали, до школы тебя застанем. Звонить – беспокоить, ты ведь занятая.
– Я занятая, – повторила Галина и взяла у неё авоську.
В тесном лифте пахло сырыми пальто и чем‑то деревенским, похожим на печной дым. Мать по дороге рассказывала про картошку, мёд от соседа и малосольные огурцы из погреба: «Ты ведь любишь малосольные».
Дома мать сразу ушла на кухню, выгружать привезённое: картошку в газете, сало в выстиранной тряпочке, трёхлитровую банку мёда и литровую с огурцами в старой наволочке. Отец разувался в прихожей, и Галина, проходя с чайником к раковине, увидела, как он ставит под вешалку валенки.
Самодельные, подшитые кожей, немного стоптанные, те самые, что она помнила с детства. В груди что‑то сжалось – не жалость, нет, что‑то горячее, неприятное, похожее на стыд.
– Папа, – сказала она. – Ты бы хоть тапочки надел. Зачем валенки тащить?
Отец посмотрел сначала на неё, потом на валенки, потом снова на неё.
– Тапочек у меня нет городских.
– Я дам.
Она принесла из кладовки старые резиновые тапки, поставила рядом, валенки убрала глубже, под вешалку, как чужую вещь. Мать это видела, но промолчала. Только стала медленнее раскладывать огурцы.
За чаем говорили про деревню: корову продали, Аня Зубкова слегла с ногами, у Сёмина сын из армии вернулся. Галина кивала, но думала о завтрашнем вечере: хрустальные рюмки, закуски на блюдах, новый дом в центре и её родители с валенками под вешалкой.
– Мам, – сказала она. – У меня завтра у завуча день рождения. Я обещала.
– Ну и ступай, – спокойно ответила мать. – Мы не маленькие, телевизор посмотрим.
– Я вас одних не оставлю.
– Оставишь. – Мать наливала себе чай. – Всё равно там своё, городское.
– Там серьёзное общество, – выдохнула Галина. – Ларису Константиновну весь город знает. Я не могу взять с собой…
Она не нашла слова.
– Уровень? – подсказал отец, держа кружку двумя руками.
– Я не то имею в виду.
– Ты то и имеешь, – сказал он ровно и отвернулся к окну.
Ночью она лежала на кухонном диване, слушала, как за стеной отец покашливает, как мать шепчет молитву, и думала, как утром пойдёт к завучу объясняться. Утром действительно пошла, минуя учительскую.
– Родители приехали, – сказала она Ларисе Константиновне, теребя край журнала. – Я думала… дома с ними.
– Ты думала их не брать, а самой не приходить, – спокойно договорила завуч. – Чтобы совесть не мучила.
Галина вспыхнула.
– Я не…
– То, Галочка, то. – Завуч сняла очки. – Я сама из деревни, из Рязани. Отец у меня в фуфайке ходил и в таких же валенках. Жива.
Она немного помолчала, давая словам лечь.
– Возьми их с собой. Я буду только рада. Родители у меня давно умерли. Пусть за моим столом хоть чьи‑то родители будут.
Галина потом весь день думала о валенках под вешалкой.
Вечером дома пахло картошкой с жареным луком. Мать мешала что‑то на сковороде, отец сидел у телевизора, смотрел передачу про животных – на экране бегали зебры. Он рассказывал, как сегодня ходил в парк и кормил хлебом уток, которые не улетели: «Люди кормят, вот и остались».
За ужином было по‑домашнему: картошка с грибами, сметана, укроп из привезённого пакетика. Галина слушала истории про деревню и вдруг попросила:
– Мам, расскажи ещё.
Мать рассказала про кабана Митрохиных, который пролез под забор и съел три тыквы, стоял довольный посреди огорода. Отец тихо смеялся, добавляя короткие ремарки.
Когда посуда была вымыта, Галина пошла в прихожую, достала валенки и поставила их рядом с остальной обувью – подшитые кожей, прочные.
– Папа, – позвала она. – Завтра пойдёте со мной. К Ларисе Константиновне. Вместе.
Отец вышел, посмотрел на валенки, потом на неё.
– Там люди городские, учёные.
– И что. – Галина старалась говорить спокойно. – Она сама из деревни. Сказала: «Приходите всей семьёй».
Мать выглянула из кухни, вытирая руки о фартук.
– Неловко, – сказала она. – Мы ваших порядков не знаем.
– Познакомитесь, – ответила Галина. – Пальто прогладим, косынку другую наденешь.
На следующий вечер они втроём шли по сырому ноябрьскому городу: отец в пиджаке с аккуратным галстуком, мать в сером пальто, в серой шерстяной косынке и с позолоченной брошью с маленьким синим камешком, бабушкиным. Фонари горели ровно, под ногами скрипел тонкий лёд луж.
У двери завуча Галина на секунду замерла, глядя на новый домофон и коврик.
– Что? – спросил отец.
– Ничего, – она вдохнула. – Пошли.
Дверь открыла Лариса Константиновна, в домашнем платье и фартуке. Увидела родителей, обрадовалась:
– Галочка! И родители! Как хорошо, заходите.
В прихожей отец спокойно снял валенки и поставил рядом с чужими ботинками. Завуч покосилась на них с живым интересом:
– Настоящие? Подшитые?
– Сам шил, – ответил отец.
За столом всё сложилось как будто само собой. Мать через десять минут обсуждала с женой директора, как правильнее солить огурцы – с листом хрена или без, и оказалось, что делают почти одинаково. Отец рассказывал директору про картошку и погоду, говорил спокойно и по делу, его слушали внимательно.
Когда подняли тост «за родителей», отец встал, смущённо, но твёрдо.
– Мы люди простые, – сказал он. – В школе не работали, но знаем: если землю плохо вспахать, ничего не вырастет. Вы как агроном, только вместо плуга – слово. Спасибо, что детей не бросаете.
За столом на секунду стало тихо, потом кто‑то сказал: «Правильно».
Домой они шли поздно, под редкими фонарями. Отец нёс авоську с куском пирога «с собой», мать держалась за Галину.
– Хорошая женщина твоя завуч, – сказала мать. – Простая.
– Она завуч, – напомнила Галина.
– И что, – пожала плечами мать. – Можно быть завучем и простым человеком.
Дома они поставили чайник, нарезали сало, открыли банку огурцов. На кухне пахло горячим чаем и чесноком. Отец снял галстук, мать сняла брошь и убрала в карман.
– Волновалась? – спросила мать. – Там за столом. Ты ела плохо, я видела.
– Немного, – призналась Галина.
Отец молча жевал хлеб, потом сказал:
– Завтра сходим в магазин. Посмотрим, что тебе надо.
– У меня всё есть, – автоматически ответила она.
– Всё есть, – повторил он, не споря.
Она смотрела, как от его кружки поднимается тонкая полоска пара к потолку, и думала, что надо было раньше – не прятать валенки, не ждать внезапных приездов, а самой звать. Но сейчас, может быть, достаточно вот этого: чая, хлеба с салом и трёх пар обуви в прихожей – её туфель и двух старых, подшитых валенок, стоящих на самом виду.