1942 год.
В тот день, когда привезли детей, Глафира как раз мыла полы в Доме культуры. Танцев здесь давно не было, не играла гармонь, но зато оставили кое-какие кружки, в том числе лепка из глины и рисование, которые проводила пожилая Мария Захаровна.
Глафира здесь работала и сторожем, и уборщицей, и общественником. Она готова была работать на износ, лишь бы не возвращаться в пустой дом и плакать, перечитывая письма от мужа. Мать давно просила Глафиру перейти жить к ней, но женщина отказывалась - это еще хуже. Постоянные печальные вздохи матери и её властность похлеще будут, чем одиночество.
Услышав шум машины, Глафира отжала тряпку и, вытерев руки об передник, вышла на улицу. И удивленно ахнула, увидев, как по дороге к ДК подъезжает полуторка, битком набитая детьми. Сердце у женщины ёкнуло - за этот год, что война идет, всякое бывало - и беженцы приезжали, и несчастные женщины с детьми бежали в глубь страны, но чтоб полная машина детей...
Она проследовала дальше, к сельскому совету, где уже начали собираться люди.
Дети сидели в кузове кучкой, прижимаясь друг к другу, а рядом с ними была сопровождающая - женщина лет сорока. Худые, с голодными глазами и зареванными лицами. А еще они были очень уставшими.
Одна из девочек, лет четырех-пяти смотрела прямо на Глафиру с интересом.
- Егорыч, это что же происходит? - спросила бойкая Валентина.
- Детишки с Кубани, эвакуированный детский дом. Немец прет, детей спасали, как могли, распределяли по детским домам, - пояснил он.
- А к нам-то чего?
- Остаток детишек направили к нам в район, а там тоже полон детский дом, некуда принимать. Ну некуда! - произнес он с досадой. - Вот и отправляют в соседний район, а путь мимо нашего села. Просьба к нам есть - покормить детишек, им ехать еще часа три. Бабоньки, давайте подсобим, принесите, кто что может.
- Так чего тащить? - спросила всё та же Валентина. - Давайте возьмем каждый, кто может, по ребятенку, да сопровождающую и водителя, да по домам и покормим.
- Мои ж вы золотые, - в глазах председателя сельского совета застыли слезы.
Глафира обошла двух спорящих соседок, которые уже тянули к себе мальчишек покрепче, и протянула руки к девочке, что глаз с неё не сводила.
- Как звать-то? - спросила она, снимая её с кузова.
- Шурочка, - шепнула девочка.
- Шурочка, значит. Голодная?
Та быстро закивала и обвила её шею, удерживаясь, чтобы не упасть на землю. Глаша так и понесла её к себе, не спуская с рук. Девочка была легкой, как пушинка...
В избе Шурочка сидела за столом и с жадностью уплетала кашу, которую с утра еще наварила Глафира для себя. Сама же она не чувствовала голода, глядя на ребенка.
- Шура, а где мама твоя?
Девочка замерла и губки её задрожали. Глафира обругала себя мысленно - если девочка в детском доме, то значит, что мамы у неё нет...Вот кто её за язык тянул? Глаша в который раз едва сдержала слезы, чтобы не разреветься при девочке.
- Надо бы искупаться и платьице бы тебе поменять!
- У меня нету другого платьица, - прошептала девочка.
- Придумаем что-нибудь, - произнесла Глафира, глядя в окно на мать, входящую в калитку.
Едва Зинаида вошла в дом и увидела Шурочку, сидевшую за столом, женщина начала охать и причитать о сиротской доле, но Глаша остановила её:
- Мама, послушай... Помнишь, у тебя на чердаке наши с Верочкой платьица хранились в сундуке. Можешь принести парочку?
- Так их постирать бы, сколько лет лежат!
- Ничего, даже из сундука они будут чище, чем то рубище, в котором Шурочка сейчас.
- Так ты беги, глянь, а я тут с дитенком останусь.
- Ну тогда искупай её. Во дворе в бочке вода теплая, под солнцем она стоит, согрелась. А я пока за одежкой схожу. Только, мам, о родителях ничего не спрашивай и не причитай.
****
Выбрав парочку платьицев, Глафира вздохнула - болтаться они будут на девочке. Вместе с младшей сестрой Верочкой, которой на днях восемнадцать справили, они вернулись домой.
Там уже Шура сидела, замотанная в простыню, а Зинаида Яковлевна песенки ей напевала.
Нарядив девочку и, подпоясав её ленточкой, чтобы платье не болталось, Вера пыталась заплести косички на коротких волосах, что были выше плеч, и у неё даже не плохо вышло.
- Какая хорошенькая, словно кукла, - произнесла Вера, когда Шурочка уснула, уронив голову на подушку. - Глаш, а может, оставим её у себя?
- Это как? - подала тихо голос Зинаида Яковлевна, чтобы девочка не слышала. - Она ж не щенок какой, чтобы приютить бездомыша. И время-то какое, чем кормить её? Бог знает, сколько та война будет.
- Много ли надо такой крохе? - не сводя глаз с Шуры, вздохнула Глафира. - Ты права, Вера, надо оставить её у себя. Пропадет она в детском доме. Ангелочек...
И так решили все, кто взял к себе ребятишек. Тех, кто постарше - те в помощь годились. Тех, кто помладше, из жалости приютили. Всего было девять детишек. В соседний район никто не поехал, а председатель, Борис Егорович, рыдал взахлеб, благодаря добрые сердца своих односельчан. Он и сам пригрел двух близнецов-пятилеток. Сам Борис Егорович сына и внука потерял в начале войны, вот и решили они с женой, что будут эти ребятишки им утешением.
Из справки, которая была у сопровождающей, Глаша узнала, что мать её погибла, а отец на фронте. Дай Бог он выживет и вернется, найдет свою девочку. А пока... Пока Глафира подарит Шурочке свою нерастраченную любовь и нежность. И не так горько и одиноко будет ей в своей избе ожидать мужа.
****
Николай вернулся в сорок четвертом, под осень.
Глафира как раз стирала на речке белье, когда запыхавшаяся соседка прибежала к ней.
- Глаша! Там твой, слышишь? Колька твой вернулся.
- Коля! - ахнула она. - Тебе не привиделось?
- Вот те крест, - тетя Дуня перекрестилась. - Да беги же, беги, брось ты свои тряпки!
Глафира бросила белье в таз и побежала. Бежала через лопухи, через крапиву, через огород, не чуя ног. Влетела во двор и увидела мужа.
Он сидел на крыльце и рядом с ним крутилась Шурочка, показывая ему котенка, которого принесла три дня назад.
- Коля! - наконец прорезался её голос и она бросилась к мужу.
Обняла, прижалась к нему, чувствуя, как пахнет от него потом, махоркой и чем-то горьким, чужим. Шура стояла рядом, теребила подол фартучка, который носила так же, как и Глаша, и смотрела счастливыми глазами на них.
- Это и есть та самая Шурочка, о которой ты писала? - улыбаясь, спросил Николай.
- Да, помощница моя золотая, - Глаша погладила девочку по волосам одной рукой, а другой всё еще держалась за мужа.
- А война закончилась? Вы всех победили? - спросила девочка, глядя ему в глаза.
Николай усмехнулся горько:
- Нет, малышка. Но скоро ей конец. А я вот всё, отвоевался.
Он снял пилотку, провел рукой по коротко стриженным волосам, и Глаша увидела у него на голове шрам.
- Контузия у меня, Глаш, в госпитале три месяца лежал, оттого не писал ничего. Но теперь меня комиссовали, - сказал он с горечью. - Голова трещит порой так, что мочи нет. И помочь не могут. Терпи, говорят. А я терплю. Благо, что живой.
- Да, благо, что живой, - повторила она вслед за мужем.
Раз-два в неделю Николай просыпался от головных болей, но Глаша уже держала наготове микстуру, что врач дал. И настаивала на том, чтобы он в город ездил, к медикам.
***
Так и жили втроем. Николай подлечился в госпитале, головные боли всё же беспокоили, но уже реже. Он работал на складе учетчиком, а по вечерам дома с Шурой возился, сказки рассказывал, которые сам придумывал, и удивлялся: откуда в нем столько нежности взялось? Всю войну черствел душой, а тут оттаял.
****
В день Победы, когда прозвучал голос Левитана, Глафира держалась за живот, в котором уже толкалась новая жизнь, и не верила своему счастью.
Николай заплакал. И плакал он по тому, что все закончилось, плакал и от радости, и от горести по погибшим товарищам.
И по тем, кто не вернется в их поселок...
Лето пролетело быстро, не многие вернулись, но все же кое-кто пришел. Жизнь потихонечку текла, словно тихая речушка. Живот у Глафиры рос, делая её неуклюжей. Шура помогала по хозяйству, бегала в огород, полола грядки, чистила овощи.
А в конце сентября, за месяц до родов, в их дом прибыл гость.
День выдался теплый, солнечный, Глафира вязала, сидя под березкой, а Шура сидела на завалинке и что-то напевала, гладя кошку.
Но тут калитка скрипнула, Глафира подняла голову и замерла, увидев мужчину в гимнастерке. Лицо осунувшееся, с трехдневной щетиной, но глаза... такие знакомые, что у Глафиры похолодело внутри. Такие же глаза, как у Шурочки.
- Вам кого? - спросила она, вставая, и рука ее невольно легла на живот.
Мужчина смотрел мимо нее на Шуру.
- Шура... - выдохнул он чужим, сорванным голосом. - Доченька моя...
Шура вскочила и посмотрела на мужчину, и лицо ее менялось - от непонимания к узнаванию, от испуга к надежде.
- Папа? - прошептала она.
- Я, доча. Я! Нашел всё-таки!
Игорь, так звали отца Александры, шагнул вперед и упал на колени, протягивая руки. Шура кинулась к нему, повисла на шее и заплакала. Глафира всегда ей говорила, что рано или поздно её родной отец её найдет, что он герой, что он Родину защищает.
Говорила, а сама молилась о том, чтобы неизвестный ей мужчина выжил. Хоть и прикипела она всей душой к Шурочке, хоть и дочкой её стала считать, и не знала, как будет жить, если отец её выживет и заберет, но ведь он родная душа...
Он прижимал ее к себе, целовал в макушку, в щеки, в глаза, и плечи его тряслись. А потом он начал благодарить Глафиру, повторяя:
- Спасибо вам, спасибо, спасибо...
Глафира стояла и сердце её колотилось где-то в горле. Из дома вышел Николай, увидел сцену и замер.
- Глаш... - начал он. - Это кто?
Мужчина встал и выпрямился, в глазах его были слезы.
- Игорь Терентьев. Отец Шурочки. Господи, я уж не чаял найти её. Мне сказали, что Шура после смерти матери попала в детский дом, и что его эвакуировали. Какой путь мне стоило пройти, чтобы найти дочку!
Глафира молчала. Внутри неё все перемешалось: жалость, ревность, страх потерять девочку. И она медленно, словно выдавливая из себя слова, спросила тихо:
- Теперь вы её увезете?
Он все понял. Он понял, что эта добрая и красивая женщина, приютившая его дочь, привыкла к ней.
- Я нашел дочь, но... Если вы позволите, она еще немного у вас поживет. Моего дома нет, его разбомбили, родных тоже никого не осталось. Мне нужно сперва устроиться, место себе найти, а потом я уже смогу забрать Шуру. Думаю, с работой точно проблем не будет.
- А кто вы по профессии? - спросил Николай.
- Так врач. Полевым хирургом всю войну прошел.
- Врач, говоришь? - обрадовался Коля. - Это хорошо. У нас фельдшер из района приезжает раз в неделю, а хирурга отродясь не было...
- Я понял, - улыбнулся Игорь. - Вы хотите, чтобы я у вас здесь врачевал?
- Сам говоришь, что никого у тебя не осталось, и что новую жизнь начинаешь. Конечно, может быть работа в поселке не для тебя, ты в город захочешь...
- Я всю жизнь в станице жил, - произнес Игорь, перебивая его. - И мне сельская жизнь намного привычнее.
- Проходи, - сказал Николай, отступая. - Стоим тут во дворе, судьбу твою решаем, и даже не подумали мы, что ты с дороги уставший. Вот те и гостеприимство, - горько усмехнулся хозяин дома, ругая себя за такое поведение.
Весь вечер они разговаривали и пришли к выводу, что всем будет лучше, если Игорь останется в поселке. И для Шурочки в том числе.
***
Назавтра он пошел в сельсовет. Борис Егорович, узнав, что перед ним фронтовой хирург, аж руками всплеснул:
- Батюшки! Да мы такого человека и не чаяли к себе в поселок заманить. Одни практиканты приезжают, и те не задерживаются. Да мы тебе и дом выделим, и участок! Ты только оставайся, лечи людей!
Ему выделили избу через два дома от Глафиры. А до этого неделю он жил с Глашей и Николаем.
Изба та пустовала с начала войны - два брата, его хозяева, не вернулись. Игорь привел ее в порядок: побелил потолок, починил крыльцо, подлатал крышу. Шура бегала туда-сюда, помогала, как могла.
Через месяц у Глафиры родился мальчик Петя. Игорь сам принимал роды - другого врача все равно не было, да и спокойнее было, когда не повитуха, а человек с образованием в этом участвует.
ЭПИЛОГ
Игорь работал в маленьком медпункте, который оборудовали в одной комнате сельсовета. Лечил всех: и простуду, и раны штопал, и даже аппендицит пареньку вырезал. Люди надышаться на него не могли, все тащили гостинцы к нему, да говорили, что такого ценного человека и мечтать не могли заполучить.
Личная жизнь Игоря тоже сладилась - он приглянулся Верочке с первых дней своего появления. И он на нее поглядывал. Растопило сердце Игоря и то, что Шурочка тянулась к Вере, ведь во время войны её растили Глаша и её сестра.
А вскоре и свадьбу сыграли. Через два года, когда у Веры и Игоря родилась еще одна дочь, названная Лидой, Шурочка важничала - она теперь старшая сестра не только для Петеньки, но и для Лиды.
А Глаша думала о том, что в тот день не зря Бог свел её и эту маленькую девочку. Суждено им стать одной семьей теперь, когда её сестра Вера замужем за отцом Шурочки, девочка обрела много близких людей.
Благодарю подписчицу, внучку Александры Игоревны за эту историю.
Спасибо за прочтение. Другие рассказы можно прочитать по ссылкам ниже:
Поддержка автора приветствуется).