Часть 11. Глава 22
В динамике голос диспетчера «Скорой» нарушает недолгую тишину отделения:
– Бригада двадцать седьмая, желчная колика, камни, женщина шестьдесят четыре года. Прибытие через пять минут.
Зоя Филатова уже у каталки, раскладывает расходники: катетеры, трубки систем, упаковки со шприцами. Деловито оправляет маску. Взгляд у неё спокойный, даже скучающий – медсестра никогда не суетится. За время совместной работы я поняла: если Филатова не бежит, значит, ситуация под контролем.
– Сейчас привезут, – говорю я, хотя Зоя и так знает. Потому просто мне кивает.
Сауле Мусина высовывается из ординаторской, придерживая дверь плечом, чтобы не хлопала. В руке у неё карта пациента, который недавно оказался в нашем отделении.
– Ольга Николаевна, из пятой палаты мужчина жалуется, что у него одеяло колючее, требует заменить, – говорит она с таким видом, будто сообщает о положительной динамике у тяжёлого больного.
– Сауле, передай ему, что у нас тут VIP-палаты не предусмотрено. Пусть радуется, что не в коридоре оказался.
Медсестра кивает и скрывается. Я верю, что она найдет тактичные слова для гражданина. Но все-таки удивительно, какие люди порой встречаются. Прибыл в клинику, получил медицинскую помощь и, едва полегчало, как сразу, одеяло ему, видите ли, стало колючим. Слов нет.
В приёмном отделении снова тихо. Гудит аппаратура. Я смотрю на часы. Смена только началась. Впереди двенадцать часов. Двери в фойе раскрывается, бригада «неотложки» ввозит каталку так быстро, что колёса визжат по линолеуму. Я делаю шаг вперёд и вижу женщину. Она скручена в позу эмбриона, лицо серое, глаза зажмурены, губы синие. Стонет негромко, но так, что этот звук пробирает до костей. Не крик, а именно стон – низкий, надрывный, животный. Руки прижаты к правому боку, пальцы впиваются в тело, будто хотят проникнуть и вытащить то, что причиняет боль.
– Камни? – спрашиваю фельдшера – молодого парня с красными от недосыпа глазами.
– УЗИ подтвердило, множественные, до сантиметра. Давление сто восемьдесят на сто, пульс сто двадцать, температура тридцать семь и пять. Везли с пробками сорок минут, – выдыхает он, вытирая пот со лба. – Она уже в машине кричала. Мы кололи, но бесполезно. Камень, видимо, прямо сейчас идёт.
– Поняла. Заносим в первую смотровую.
Я кладу руку на плечо женщины.
– Слышите меня? Сейчас поможем, потерпите.
И тут в отделение влетает она. Я даже не сразу понимаю, что происходит. Просто вдруг рядом оказывается человек. Женщина лет сорока, высокая, в дорогом пальто и с идеальной укладкой, которая не рассыпалась даже после бега. В руке у неё телефон, и он телефон направлен прямо мне в лицо.
– Вы доктор? Фамилия ваша как? – голос высокий, с металлическими нотками. – Я дочь, Елена. Я всё снимаю, понятно? У меня здесь запись идёт. Чтобы потом никаких вопросов!
Объектив утыкается мне в щёку. Я инстинктивно отшатываюсь и упираюсь спиной в каталку.
– Немедленно прекратите съёмку, – говорю ровно, насколько это возможно. – Вашей матери плохо, ей нужна помощь.
– Помощь? – она даже не опускает телефон. – Я сейчас объясню, что такое помощь. Мне нужно видеть профессора. У нас профессор Иван Валерьевич Вежновец, наш знакомый, он в этой клинике работает, немедленно его сюда вызовите. И МРТ всего организма, чтобы сразу всё проверить. У неё же не только желчный, у неё спина, голова, давление всю жизнь – обследовать нужно всего человека! Я не позволю, чтобы тут халтурили!
Пациентка на каталке вскрикивает – резко, пронзительно, захлёбываясь воздухом. Тело выгибается дугой, руки судорожно скребут по простыне.
– Видите? – дочь поворачивает телефон на мать. – Вот, снимаю, это доказательство того, что вы ничего не делаете! Стоите, смотрите! Я на вас в Комитет по здравоохранению завтра же заявление напишу! В прокуратуру! У меня подруга в Следственном комитете работает!
Зоя застывает с катетером в руке. Смотрит на меня. Я знаю этот взгляд. Он означает: «Ольга Николаевна, эту курицу выгонять будем или как? Позвать охрану?»
– Елена, – я стараюсь говорить спокойно, но голос сам собой становится жёстче. – У вашей матери острая желчная колика. Камень идёт по протоку. Если мы немедленно не снимем спазм, может развиться панкреатит, перитонит, болевой шок. Мне нужно поставить катетер и ввести лекарство. Каждые десять секунд на счету. Уберите телефон.
– А сертификаты на лекарства? – она делает шаг ко мне. – Я требую показать мне сертификаты! И сроки годности! И чтобы медсестра руки помыла при мне!
– Зоя моет руки каждые пять минут, – говорю сквозь зубы. – А сертификаты мы вам после покажем, когда вашей маме станет легче.
– Нет, сейчас! – телефон снова лезет мне в лицо. – Вы, может, ей вообще неизвестно что вколоть хотите! Я всё снимаю, поняли? У меня тут прямая трансляция, меня двести человек смотрят! Если что не так – завтра же в новостях покажут, как вы тут врачуете!
Я слышу, как пациентка начинает дышать чаще и поверхностнее. Хриплый вдох, короткий выдох, хриплый вдох. Пальцы у неё на руках уже побелели и подрагивают – это спазм периферических сосудов. Ещё немного, и начнётся коллапс.
– Зоя, готовь препараты, – бросаю я, не глядя на дочь. – И ещё один на случай, если упадёт давление.
– Я не разрешаю! – дочь делает шаг вперёд и загораживает каталку. – Пока профессор Вежновец не придёт и лично всё не проверю, ничего не вводить! Вы слышите? Я запрещаю!
Она стоит между мной и пациенткой. Руки в боки. Телефон по-прежнему наведён на моё лицо. Глаза горят праведным гневом. Смотрю на неё. Потом на мать, которая уже не стонет, а только хрипит, закатывая глаза. Серая кожа, синие губы, липкий пот градом.
– Простите, – говорю тихо и делаю шаг вперёд. Плечом просто отодвигаю хамку в сторону. Не толкаю, нет. Вхожу в её пространство, заставляя отступить. Она оступается, спотыкается о колесо каталки и прижимается спиной к стене. Телефон выпадает из руки на секунду, но она ловит его и снова направляет, теперь уже мне в спину.
– Вы что себе позволяете?! Я снимаю! Я всё снимаю! – визжит она.
Не оборачиваюсь. Встаю спиной к ней, закрывая каталку. Зоя уже рядом. Её движения отточены: жгут, салфетка, вена вспухает под пальцами, катетер заходит мягко, без сопротивления. Трубка, пластырь, пробка, шприц.
Она вводит препарат. Сзади вспышка. Ещё одна.
– Мы вас засудим! – дочь почти кричит мне в ухо. – У меня знаете какие адвокаты? Вы здесь до пенсии не доработаете, поняли?!
Зоя меняет шприцы, вводя другое лекарство.
– Всё, система готова, – отвечаю тихо. – Подключай.
Филатова ловко цепляет капельницу. Прозрачная жидкость бежит по трубке в вену. Пациентка вздрагивает, открывает глаза и снова зажмуривается, но стон становится тише.
– Мама! – дочь пытается заглянуть мне через плечо, но я не двигаюсь. – Мама, ты как? Держись, я тут и всё контролирую, они у меня ответят!
– Елена, – говорю ей, не оборачиваясь. – Вашей маме нужно спокойствие. Сядьте в коридор. Через десять минут боль начнёт отступать.
– Я никуда не пойду, пока...
– Зоя, вызови охрану, – перебиваю.
Филатова даже не поворачивается. Она знает, что никакую охрану вызывать не надо. Просто угроза иногда действует лучше, чем уговоры. Сзади тишина. Слышу тяжёлое дыхание дочери, потом шаги – она отходит на два метра, но телефон не убирает.
– Я всё снимаю, – бормочет она. – Всё до секунды!
Мы некоторое время стоим у каталки. Я смотрю на лицо пациентки. Постепенно серая бледность уходит, губы розовеют, дыхание выравнивается. Женщина открывает глаза, смотрит на меня мутным, но уже осмысленным взглядом.
– Боль... – шепчет она. – Уходит...
– Хорошо, – киваю. – Сейчас переведём вас в палату, там посмотрим динамику. Камень, скорее всего, вышел, но нужно убедиться, что нет осложнений.
Дочь сзади фыркает и убирает телефон в карман пальто. Подходит к матери, гладит её по руке:
– Мамуль, ну как ты? Я тут всё время была, всё контролировала, видела, что они делали. Если что не так – у меня запись есть. Мы их засудим.
Пациентка смотрит на дочь, потом на меня. В глазах благодарность пополам со стыдом.
– Леночка, спасибо... – шепчет она.
Отхожу, начинаю заполнять карту. Филатова молча ставит рядом стакан воды.
– Выпейте, Ольга Николаевна, – говорит она тихо.
Я пью. Вода прохладная, из кулера, сейчас кажется нектаром.
Дочь забирает сумку матери, поправляет ей одежду и с победоносным видом выходит в коридор. Я слышу, как она говорит по телефону:
– ...да, всё под контролем, я там такой скандал устроила, сразу забегали! Если бы не я, неизвестно, что бы они ей вкололи. Телефон выручил, да. Сейчас маму устраиваю и к вам. Представляете, вообще отказались вызывать!..
Филатова провожает её взглядом и качает головой.
– Она искренне верит, что спасла мать, – говорю я. – Что это её крик и съёмка заставили нас работать быстрее. А на самом деле она едва не убила её своей любовью. Ещё пять минут, и мы бы заводили маму через интубацию.
Зоя молчит. Потом протягивает руку и забирает у меня пустой стакан.
– Идите в ординаторскую, Ольга Николаевна. Я сама всё оформлю.
– Спасибо.
Иду по коридору. В приёмном отделении снова тихо. Лампы гудят. Где-то вдалеке хлопает дверь. В голове крутится одна мысль: сколько раз ещё буду стоять между пациентом и его самыми громкими защитниками? И сколько раз не успею? Ответить на эти вопросы я не успеваю, поскольку минут через десять меня вызывают в ординаторскую. Когда захожу туда, то вижу двух человек. Слева стоит Елена, но уже без направленного на меня телефона, а справа заведующие кардиологией и бывший главный врач. Судя по лицу, дочь пациентки успела накрутить Ивана Валерьевича, потому взирает он на меня весьма строго.
– Здравствуйте, доктор Комарова, – говорит Вежновец противным едким тоном. – Потрудитесь объяснить, почему вы позволили себе хамить Елене Станиславовне, хотя она вас предупредила о том, я дружу с её семьей.
Я устало смотрю на него и думаю: «Он сам-то понимает, во что ввязался?»
– Во-первых, Иван Валерьевич, я никому не хамила, и если Елена Станиславовна предъявит вам видеозапись, вы сами сможете оценить мое поведение. Во-вторых, я, при всем уважении, не обязана перед вами отчитываться, вы не мой руководитель.
У Вежновца глаза становятся больше. Он шевелит беззвучно губами, потом произносит:
– Да как вы смеете со мной разговаривать в таком тоне?!
– Свой тон я считаю абсолютно корректным, – отвечаю ему.
– Вот видите?! – визжит Елена Станиславовна. – Я же вам говорила, она настоящая хамка и маму мою лечит непонятно как! Я вообще опасаюсь за ее здоровье.
Вежновец, пока слушает, мелко кивает головой, выражая согласие. Мне становится интересно: чем же он так обязан этой семье, что готов нарушить кодекс врачебной этики, ведь прекрасно понимает, что никому я не хамила и не собиралась, что назначения мои совершенно верны, и вообще мы спасли жизнь пациентки.
– Я полностью с вами согласен, Елена Станиславовна, – все тем же ядовитым тоном произносит Иван Валерьевич. – О поведении доктор Комаровой я немедленно сообщу главному врачу. Вопрос о ее вопиющем поведении мы поставим на ближайшем заседании врачебной комиссии! А теперь давайте пройдем в палату, где лежит ваша матушка, и ознакомимся с историей болезней.
Я знаю, что делать это он не имеет права. И мне по-хорошему надо бы вызвать сюда заведующего нашим отделением Бориса Володарского. Но, к сожалению, сейчас его нет на месте, а вызывать доктора Лебедева, заместителя Бориса, я не хочу. Мне уже рассказали, как в свое время относился Вежновец к Лебедеву, и полагаю, что своего мнения о Валерии бывшей главный врач не изменил. Так что пусть себе идет и смотрят, и общаются дальше с этой Еленой Станиславовной, а у меня своих дел хватает.
Но все-таки поведение Ивана Валерьевича мне кажется немного странным. Я слышала о том, что не так давно он перенес обширный инфаркт, только вот восстановился. Так отчего же снова влезает в конфликт, заставляя свой организм испытывать нервные перегрузки? Все-таки семейство, о дружбе с которым он заявил, видать, непростое.