***
— Вася, ну ты чего? — зевала она утром. —Чего ты с ним нянчишься, как баба?
— Ребенок же, — отвечал Василий, качая сына на руках.
— Ребенок, — соглашалась Машка и поворачивалась на другой бок.
Через два года родилась дочь. Света. История повторилась: Василий снова вставал по ночам, снова бегал по аптекам, снова кипятил бутылочки. Машка лежала на диване, читала журналы «Работница» и «Крестьянка» и вздыхала:
— Ох, Вася, устала я чего-то, ты уж сам как-нибудь.
Маша с Василием жили у родителей Маши, которые Ленку не жаловали, в гости не пускали, так что влиять на брата и его семью у Ленки не было никакой возможности из-за чего она фактически поссорилась с Машей.
Василий научился варить каши, запеленывать и даже заплетать косички, когда Света подросла. На работе его уважали: мужик с двумя детьми, ответственный, не пьет. Дома его терпели.
Лена, кстати, замуж так и не вышла. То ли женихи разбегались, то ли она слишком долго выбирала. Жила с родителями, помогала с племянниками, когда была необходимость, нечасто, но как-то странно: могла накормить, а могла и нашлепать за то, что Света быстро пробежала по коридору.
— Тётя Лена злая, — шептала Света отцу.
— Не злая, просто устает, — оправдывал Василий сестру.
Машка жила своей жизнью: устроилась на ту же работу, что и Лена, в универмаг, и теперь они вдвоем приносили домой дефицит: колбасу, консервы, иногда импортные тряпки. Дом напоминал филиал комиссионки. Василий ходил среди этого изобилия чужим человеком.
— Васька, чего ты такой скучный? — спрашивала Машка, накручивая бигуди. — Дети сыты, одеты, всё есть. Чего тебе ещё?
— Ничего, — отвечал Василий.
Он не врал, ему действительно ничего не надо было. Ни колбасы, ни импортных тряпок, ни Машкиных бигуди. Ему надо было, чтобы кто-то посмотрел на него так, как смотрела Таня, без этого вечного Лениного прищура и Машкиного равнодушия.
Он часто вспоминал тот день в очереди за апельсинами, как она обернулась, как фыркнула, как рассмеялась. Иногда он специально ходил мимо библиотеки, где она работала, но ни разу не зашел. Гордость? Трусость? Он и сам не знал.
Татьяна после развода вернулась в общежитие, где её встретили с пониманием: соседки по блоку, тетки в халатах и с бигуди, только вздыхали:
— Не вышло, Таня? Ничего, бывает.
— Бывает, — соглашалась Татьяна и шла на работу.
В библиотеке было тихо, пахло книгами. Татьяна выдавала томики Тургенева, записывала в формуляры и страдала.
Но жизнь брала своё, через год у нее появился мужчина, звали его Виктор. Он был инженером на заводе, серьезным, лысоватым и очень правильным. Ухаживал по классике: цветы, кино, прогулки по парку. Предложение сделал торжественно:
— Таня, я понимаю, у тебя был неудачный брак, но я не Вася, я тебя в обиду не дам.
Татьяна подумала: «А ведь Вася тоже так говорил. Правда, забыл сразу, как за порог переступил». Но согласилась, надо было жить дальше.
Второй брак оказался... никаким. Виктор не пил, не бил, приносил зарплату, помогал по дому, но был до ужаса скучным. Он читал газеты, смотрел только программу «Время» и ложился спать в десять вечера, потому что «завтра на работу». Им дали однокомнатную квартиру, Виктор подсуетился.
Когда родилась дочь, назвали Ирой, Виктор обрадовался, но ненадолго. Ребенок требовал внимания, ночей, беготни. Виктор терпел неделю, потом перебрался на кухню.
— Таня, ты уж сама как-нибудь, — говорил он, уткнувшись в газету. — Я на работе устаю.
Татьяна усмехалась про себя: Вася тоже уставал, но помогал всегда.
Прожили они три года, развелись тихо, без скандалов, поделив нажитое: Татьяне — дочь и квартиру, Василию холодильник и диван.
— Ты хорошая, Таня, — сказал он на прощание. — Но скучно с тобой.
- Скучно? А с тобой, Витя, не скучно, с тобой тоскливо.
Она осталась одна с маленькой Иркой на руках, с работой в библиотеке и с чувством, что жизнь прошла где-то мимо. В свои годы она чувствовала себя древней старухой. Виктор из их жизни исчез насовсем.
Но Ирка росла, была смешная, с косичками-хвостиками и вечными вопросами:
- Мама, а почему небо синее? Мама, а куда улетают птицы? Мама, а где мой папа?
— Папа далеко, — отвечала Татьяна. — Но ты не переживай, у нас есть мы. А мы — сила.
Ирка верила.
1989 год. Страна стояла на пороге перемен. В очередях говорили уже не только о колбасе, но и о гласности. Гайдар пока не пришел, но ветер перемен уже дул в спину.
Татьяна шла по улице Горького, возвращалась с работы, уставшая, с сумкой, в которой лежали три книги для Ирки и батон за три копейки. Мысли были бытовые:
- Надо молока купить, Ирка просила ботиночки, в школе родительское собрание.
И тут она его увидела.
Он стоял у ларька с мороженым и держал за руку маленькую девочку. Девочка канючила:
— Папа, купи эскимо! Папа, ну, пожалуйста!
Василий (а это был он) мялся, лез в карман, искал мелочь. Он постарел за это время, выглядел каким-то пожухлым, усталым, но глаза были те же: добрые, немного растерянные.
Татьяна замерла, сердце стукнуло и, кажется, провалилось куда-то вниз, в район пяток. Надо было идти мимо, не оборачиваться, не вспоминать, но ноги не слушались.
Василий поднял голову, увидел её, замер, выронил мелочь. Мороженщица что-то крикнула, но он не слышал.
— Таня? — голос его сел на хрипотцу.
— Вася, — кивнула она.
Девочка дернула отца за руку:
— Папа, ты чего? Деньги упали! Дяденька, не забирайте наши деньги!
Татьяна невольно улыбнулась. Девочка была похожа на Васю: такие же круглые глаза, такой же курносый нос.
— Дочка? — спросила Татьяна.
— Света, — кивнул Василий. — Как ты?
— Нормально, дочь растет, Ира, в первый класс пошла.
Они смотрели друг на друга, и вокруг кипела толпа, гремел транспорт, кто-то ругался в очереди за мороженым, а для них двоих время остановилось.
— Таня, — сказал Василий. — Ты прости меня за всё.
— За что именно? — спросила Татьяна. — За то, что не заступился?
— За всё сразу.
Татьяна молчала, ей хотелось сказать:
- Да что теперь говорить, девять лет прошло.
Но внутри что-то дрогнуло, то самое, что она похоронила под слоем быта, одиночества и второго неудачного брака.
— Как ты живешь? — спросила она.
Василий вздохнул:
— Да никак. Машка жена, дети у меня: Серёжка и Света. А так пусто как-то. А ты?
— Тоже никак, — усмехнулась Татьяна. — Было замужем, развелась. Скучно, говорит, со мной.
Василий вдруг шагнул к ней, схватил за руку:
— Скучно? С тобой? Таня, да с тобой никогда не было скучно! Ты же как солнце была, а я глупец.
— Лена как? — спросила Татьяна, высвобождая руку, но не уходя.
— Лена? — Василий махнул рукой. — Да всё так же, командует. Дома сидит у родителей, к нам ходит, с детьми помогает.
— Папа, я эскимо хочу! — напомнила о себе Света.
Василий рассеянно полез в карман, достал рубль, протянул дочке:
— На, купи себе две порции. И иди, сядь на лавочке, поешь, а я тут поговорю.
Света убежала, они остались вдвоем. Толпа текла мимо, а они стояли посреди этого людского потока, как две скалы.
— Таня, — Василий смотрел на неё так, как не смотрел никогда при Лене. — А давай встретимся, поговорим? Я столько лет о тебе думал.
— Обо мне? — усмехнулась Татьяна. — А как же Машка?
— А что Машка? — горько сказал Василий. — Машке ничего не надо, только тряпки, чтобы на работе хвастаться. Таня, я без тебя как полчеловека.
Татьяна смотрела на него и понимала: девять лет прошли зря. Она пыталась забыть, строить новую жизнь, но вот он стоит перед ней и внутри всё переворачивается.
— Вася, — тихо сказала она. — У меня дочь, у тебя двое, да еще Лена. Ты забыл? Лена, которая меня ненавидит.
— Лена изменилась, — соврал Василий, сам в это не веря. — Она поймет, она же сестра.
Татьяна рассмеялась.
— Лена? Изменилась? Вася, ты сам-то в это веришь?
Василий потупился, не верил, конечно.
— Таня, давай просто встретимся, хоть раз. Я всё брошу к чертям, если надо.
— Не бросишь, — покачала головой Татьяна. — Ты детей не бросишь, я тебя знаю.
— Не брошу, — согласился он. — Но приду к тебе, можно?
Она молчала, внутри боролись разум и чувство. Разум кричал: «Беги! Это прошлое, это боль». Чувство шептало: «Он же твой, только твой. Все эти годы он твой».
— Записывай адрес, — сказала Татьяна.
- Я запомню, говори.
Таня продиктовала.
— Приду, — пообещал он. — Честное слово.
— Приходи, — кивнула Татьяна. — Только не тяни, а то приглашение утратит актуальность.
Она пошла по улице, не чувствуя под собой ног, в сумке лежал батон и книги для Ирки, в голове был полный кавардак.
А Василий стоял и смотрел ей вслед, пока Света не дернула его за рукав:
— Папа, я эскимо съела, а второе тебе оставила. Будешь?
Он посмотрел на дочку, на тающее эскимо в её руке, и вдруг понял: что-то должно измениться. Всё, что было - ошибка, кроме детей, которых он не бросит, но и Таню больше не бросит никогда.
— Пойдем, дочка, — сказал он, беря её за руку. — Домой пойдем.
***
Василий шел домой после встречи с Татьяной и чувствовал себя так, будто выпил ведро игристого: ноги не слушались, в голове шумело, а перед глазами стояла она.
— Папа, а ты чего молчишь? — спросила Света, семеня рядом.
— Думаю, доча.
— О чём?
— О жизни.
— А-а, — понимающе кивнула Света.
Ей было семь лет, и она уже знала, что, когда взрослые говорят «о жизни», это значит, что они сами ничего не понимают, но признаваться не хотят.
Они встретились, и все вспыхнуло заново. Василий врать не собирался, пришел в квартиру, где они жили с Машей, уже отдельной, получил он от завода.
Дома ждала Машка. Она лежала на диване с журналом «Бурда» и сушила ногти, накрашенные лаком «Коралл».
— Явился, — лениво протянула она, не отрываясь от журнала. — Где ходил? Я уже ужин разогревать не буду, поздно.
— Я не голодный, — буркнул Василий.
Машка подняла глаза. Что-то в его голосе насторожило её. Она отложила «Бурду», подула на ногти:
— Ты чего такой? Случилось что?
— Случилось, — Василий сел на стул, посмотрел на жену. — Маша, нам поговорить надо.
— О чём? — она напряглась.
— Я Таню встретил.
Машка побелела, потом покраснела, потом снова побелела.
— Какую Таню? — спросила она, хотя отлично знала какую.
— Таню, мою бывшую жену, с которой ты, кстати, знакома.
— Ах, эту, — Машка скривилась, как от лимона. — Библиотекаршу. И что? Постояли, поговорили, разошлись, делов-то.
— Не разошлись, — твердо сказал Василий. — Маша, я ухожу к Тане.
Если бы в этот момент в комнату залетел метеорит, Маша удивилась бы меньше. Она как раз дула на ноготь, но от такой новости даже рот открыла, забыв, что лак на ногтях еще не высох, и теперь на губе осталось коралловое пятно.
— Ты чего? — выдохнула она. — Вася, ты с дуба рухнул? У тебя двое детей, семья, а она уже прошлое.
— Прошлое, — согласился Василий. — А я без этого прошлого жить не могу. Прости, Маша.
Машка вскочила с дивана, заметалась по комнате, размахивая руками с недосушенным лаком:
— Да ты чокнулся! А Лена что скажет? А мама? А люди? Ты ж позоришь меня перед знакомыми.
— Людям я ничего не должен, — устало сказал Василий. — Детям должен, им я всегда отцом буду. Квартира вам останется, я к Тане пойду. У неё своя однокомнатная, но ничего, перебьемся.
Машка заплакала. Честно говоря, Василий не помнил, чтобы она когда-нибудь плакала. Даже когда рожала, не плакала, только материлась. А тут — слезы.
— Ты... ты... предатель, — крикнула она и убежала на кухню, где немедленно позвонила Лене.
Через полчаса явилась Лена. Она ворвалась в квартиру, как танк на параде — грозно, неудержимо.
— Васька, — заорала она с порога. — Ты с ума сошел? Ты что удумал? Машка вон рыдает, дети маленькие, а ты к этой /женщине с пониженной социальной ответственностью/ побежал?
— Лена, не смей так про Таню, — тихо сказал Василий.
— Ой, не смей, — передразнила Лена. — А я смею! Я тебя растила, за тобой следила, я тебе личную жизнь устраивала, а ты так меня отблагодарил? Нет, на старую любовь потянуло! Да она тебя бросила, забыла, ушла, а ты, ка кона поманила пальчиком, помчался.
— Она меня не бросала, я её сам не удержал, из-за тебя, Лена, кстати. И я ухожу к ней, отстань от меня уже.
Лена замерла. Она никогда не слышала от брата такого тона. Обычно он мычал, отводил глаза, уступал, а тут смотрел прямо и твердо.
— Ты пожалеешь, - прошипела она. - А она уйдет, как только ей что-то не понравится.
— Может, и уйдет, — вздохнул Василий. — Но без неё мне хуже.