В том, что Татьяна оказалась осенью 1979 года в очереди за апельсинами, был, безусловно, перст судьбы. Апельсины тогда просто так не продавались, они появлялись раз в полгода, и очередь за ними выстраивалась такая, что люди знакомились, женились, иногда даже умирали от счастья, что «достали».
Татьяна стояла в дубленке, купленной у спекулянта, и держала в руках авоську с тремя банками болгарских консервов «Закуска овощная» — стратегический запас на случай, если в очереди начнется давка и придется отбиваться. Настроение было философское: 23 года, за спиной неудавшийся скоротечный роман с женатым инженером, впереди — длинная очередь и сомнительное счастье обладания цитрусовыми.
Василий стоял на два человека позади. Он был в кожаном пальто, пахло от него «Шипром» и слегка — свежим бетоном, потому что работал он прорабом на стройке и даже в очереди за апельсинами умудрялся думать о работе.
— Девушка, а вы последняя? — спросил он, просто чтобы спросить. Очередь была длиной в километр, последняя стояла где-то за углом у гастронома, но надо же с чего-то начинать разговор.
— За мной никого, — строго ответила Татьяна, не оборачиваясь. — Но если вы думаете, что я пущу вперед, то зря.
— Да я и не лезу, — миролюбиво ответил Василий, разглядывая ее затылок. Затылок ему понравился. — Я просто спросить. А вам зачем столько? Вон у вас авоська какая огромная.
— У меня мама, — соврала Татьяна. У нее была мама, но авоська была нужна для самой Татьяны, чтобы было в чем апельсины домой нести, любила она эти цитрусовые нежной любовью.
— А я для сестры, — в тон ей ответил Василий. — Ленка сказала: «Не принесешь апельсинов — ты мне не брат». Вот и стою.
Татьяна фыркнула и обернулась: перед ней стоял высокий, слегка неуклюжий парень с добрыми глазами и руками, которые, казалось, не знали, куда себя деть.
— Смешной вы, — сказала Татьяна.
— Я серьезный, — обиделся Василий. — Хотите, я вам тоже апельсинов добуду? У меня знакомый в овощном работает. Если что, мы вдвоем его задавим авторитетом.
— А если не задавим?
— Тогда проживем жизнь вместе, в очереди.
Татьяна рассмеялась. Апельсины кончились через два часа. Василий пробился к прилавку, раскидав локтями двух грузчиков и одну бабушку, и вынес два килограмма. Они пошли пешком через весь город, ели апельсины прямо на морозе, обжигая пальцы и губы, и говорили обо всем на свете. Через неделю он пришел к ней в общежитие с букетом гвоздик, перевязанным аптечной резинкой.
Через месяц Татьяна стояла в ЗАГСе в костюме цвета бордо, потому что белое платье было «буржуазным пережитком», а Василий в простых черных брюках и однотонной синей рубашке.
— Выходите замуж добровольно? — спросила суровая женщина в исполкоме.
— Добровольно, — кивнула Татьяна.
— А вы женитесь?
— Ещё как добровольно, — сказал Василий и посмотрел на неё так, что Татьяна растаяла. Впереди была новая жизнь, трехкомнатная квартира на окраине, с родителями и сестрой Василия.
Квартира, которая гордо именовала «трешка», на самом деле была с убитым паркетом, скрипучим диваном в «зале», на нем спала Лена.
Лена, сестра Василия, была старше брата на пять лет и считала себя главным человеком в этой квартире, а заодно и во всем Советском Союзе. Она работала кассиршей в универмаге, носила высокие начёсы и знала всё про всех. Про Татьяну она узнала в первый же вечер.
— Таня, значит, — протянула Лена, разглядывая новую родственницу так, будто та пришла сдавать стеклопосуду. — А где работаешь?
— В библиотеке, — ответила Татьяна, ставя свой единственный чемодан у порога.
— В библиотеке, — хмыкнула Лена. — Пыль глотаешь, понятно. А готовить умеешь?
— Умею.
— Ну, посмотрим.
Клавдия Петровна, сухонькая женщина с вечно озабоченным лицом, Татьяне обрадовалась. Вернее, обрадовалась она тому, что теперь кто-то будет брать на себя Ленин гнев, который был страшен. Он выражался в молчаливом хлопанье дверями, в демонстративном поедании конфет «Мишка на Севере» при закрытых дверях (конфеты Лена приносила с работы и считала, что брат со своей «библиотекаршей» их недостойны), а также в мелких пакостях.
Пакости были искусством.
Первая неделя: Татьяна постирала Васин рабочий свитер. Лена «случайно» перевесила его сушиться на балкон, где в этот момент красила рамы и капнула краской.
— Ой, Таня, ну извини, — пропела Лена, разглядывая белое пятно на сером рукаве. — Ты же отстираешь, ты ж умная, книги читаешь.
Василий, пришедший с работы, только вздохнул:
— Тань, ну ты это... не обращай внимания. Она уходит скоро, замуж выйдет.
— Давно выходит? — поинтересовалась Татьяна, оттирая краску ацетоном.
— Ну... года три обещает, — признался Василий.
Вторая неделя: Лена обнаружила, что Татьяна положила в общую кастрюлю с супом лавровый лист, и быстренько подсуетилась.
— Мам, ты смотри, она нам отраву варит, лаврушку навалила, кучу целую. У меня теперь аллергия будет, — Лена демонстративно выловила все листья шумовкой и выкинула в мусорку. — Я с детства лаврушку не переношу! Васька, ты чего молчишь? Я у тебя сестра или где?
Василий сидел с газетой и делал вид, что читает передовицу про выполнение пятилетки.
— Ленка, чего ты привязалась? Лаврушка же для вкуса...
— Для вкуса, — взвилась Лена. — Ты за кого: за жену или за сестру? Она сегодня есть, завтра нет, а я тебя растила!
Растила Лена брата своеобразно: в детстве она могла не поделиться ириской, а в юности надеть его крутые кроссовки и порвать их на танцах. Но статус «растительницы» давал ей индульгенцию на любые ссоры.
Татьяна молчала. Она быстро поняла: в этом доме слово «молчание» — золото, но только до тех пор, пока Лена не начинает выть.
Третья неделя: Лена взяла Танины колготки, новые, импортные, из ГДР, которые Татьяна берегла для похода в театр. Колготки вернулись через день со стрелкой и в катышках.
— Лена, это мои колготки, — тихо сказала Татьяна, чувствуя, как внутри закипает злость.
— Ну и что? — Лена красила губы перед зеркалом в прихожей. — У меня свидание. А у тебя всё равно Васька дома, куда тебе наряжаться? Сиди, книги читай. Ты же у нас интеллигенция.
В тот вечер Татьяна впервые заплакала на кухне. Пришёл Василий, обнял её своими большими ручищами.
— Танюш, потерпи, дадут общагу, съедем,— бормотал он. — Она же сестра, с детства такая. Она ж не со зла, а по глупости.
— По глупости, — всхлипнула Татьяна. — А если она мне всю жизнь испоганит по глупости?
— Не испоганит, — пообещал Василий, но в голосе его не было уверенности. — Я поговорю с ней.
Разговор, судя по всему, состоялся эпический. Лена двое суток ходила с каменным лицом, хлопала дверями громче обычного, а на третий день, когда Василий был на работе, подошла к Татьяне с улыбкой:
— Таня, ты прости меня, глупую. Васька меня так отчитал, я аж прослезилась. Давай дружить?
Татьяна, уставшая от войны, поверила. Наивная библиотекарша, выросшая на романах о благородстве, она ещё не знала, что Лена умеет не только начёсы носить, но и ждать подходящего момента, чтобы отомстить.
К декабрю Татьяна освоилась. Она вставала в шесть утра, чтобы успеть приготовить завтрак для Василия, собрать ему сумку с обедом, а заодно убрать за Леной, которая свои вещи разбрасывала по всей квартире с грацией урагана. Татьяна подшивала Лене подол юбки, когда та просила, стирала Ленины кофты, потому что Лена «боялась испортить цвет», и молчала, когда Лена в очередной раз переключала телевизор на «Голубой огонек», хотя Татьяна смотрела «Кабачок 13 стульев».
— Ты ж понимаешь, — говорила Лена, щелкая переключателем, — это ж для народа передача. А у тебя там снобизм один.
Татьяна смотрела на Василия. Василий смотрел в потолок и почесывал бровь. Жест, который Татьяна уже выучила: «Я вижу, но ничего не сделаю, потому что это Ленка, и мама расстроится, и вообще — война в доме ни к чему».
1979-й сменялся 1980-м. Олимпийским. Страна готовилась к спортивному празднику, а квартира на окраине готовилась к празднику гастрономическому.
Татьяна готовила три таза оливье. Потому что Лена сказала:
- Придут гости, надо встретить.
Гости Лены были отдельной песней: две подруги с универмага с такими же начёсами и их кавалеры — мужчины с усами и в болоньевых куртках, которые громко ржали над анекдотами про Штирлица и курили прямо в форточку, отчего в комнате пахло, как в вокзальном буфете.
Татьяна накрывала на стол. Она надела скромное шерстяное платье, которое сшила сама, и единственные оставшиеся у нее целые колготки. Лена окинула её взглядом и скривилась:
— Скромненько, но чистенько. Таня, ты бы фартук сняла, а то как прислуга выглядишь.
— Я и есть прислуга, — тихо ответила Татьяна, но Лена сделала вид, что не расслышала.
Бой курантов, гости орут «Ура!». Василий целует Татьяну , Лена визжит и лезет целоваться ко всем подряд.
А потом началось застолье. Подруга Лены, Машка (та самая, с длинной косой и глазами, бегающими, как у хорька), подсела к Василию.
— Васенька, а помнишь, как мы в пионерлагере на смотре строя и песни познакомились? — мурлыкала она, наливая ему беленькой.
— Не помню, — буркнул Василий, но рюмку взял.
— А я помню, — Машка положила руку ему на плечо. — Ты тогда такой кудрявый был.
Татьяна видела это из кухни, где домывала посуду. Она решила не обращать внимания. Лена тоже видела и улыбалась.
Под утро, когда гости разбрелись (Машка, кстати, осталась ночевать, «потому что автобусы не ходят, Леночка, ты же понимаешь»), Татьяна пошла в ванную умыться. На полке стояли Ленины баночки с кремом «Балет» и новенький шампунь, который Лена купила «за трешку у спекулянтов». Рядом лежали Ленины импортные колготки, те самые, что пропали у Татьяны месяц назад.
Татьяна вышла из ванной и столкнулась с Леной.
— Лена, это мои колготки, — сказала Татьяна.
— Какие? — Лена сделала удивлённое лицо. — А, эти. Ты чего, они ж мои, я их на толкучке купила.
— Ты врёшь. Это мои, вторая пара, я их из ГДР привезла.
— Докажи, — усмехнулась Лена. — Ты чё, бирки запоминаешь? И вообще, иди проспись, библиотекарша. С Новым годом, кстати.
И тут в коридор вышел Василий. Заспанный, в майке-алкоголичке, с мятым лицом.
— Вася, — Татьяна повернулась к нему. — Скажи ей, это мои колготки.
Василий перевел взгляд с жены на сестру. Лена смотрела на него в упор, скрестив руки на груди. На её лице было написано: «Ну давай, братик, выбери, кто тебе дороже».
Василий почесал бровь.
— Лен, ну, отдай, если что, — промямлил он. — Таня, ну, может, ты ошиблась? Купим мы тебе новые. В ГДР за ним и не поедем, конечно, но в ЦУМе, как завезут...
Татьяна смотрела на него и видела, как рушится всё, что она строила. Не квартира, не быт, не оливье в трёх тазах. Рушилась иллюзия, что есть кто-то, кто её защитит.
— Вася, — тихо сказала она. — Я устала.
— Поспи, — обрадовался он. — Ложись, я сейчас чайник поставлю.
— Нет, я устала от тебя, от неё, от всего этого.
Лена хмыкнула и ушла в комнату, демонстративно хлопнув дверью, но неплотно, чтобы слышать продолжение.
— Танька, ты чего? — Василий попытался обнять её.
— Не трогай. — Татьяна отшатнулась. — Ты меня не можешь защитить, а если у нас дети будут?
— Таня, смешно же сравнивать колготки и детей.
— Мне не смешно. Мне тошно.
Татьяна ушла утром второго января. Собрала чемодан, пока Василий спал, а Лена демонстративно громко смотрела телевизор.
— Таня, ты куда? — крикнула Лена в спину, когда Татьяна выходила. — К маме? Перебесишься, возвращайся. Васька без тебя скиснет.
Татьяна обернулась, впервые за четыре месяца она посмотрела на Лену с холодным спокойствием.
— Лена, ты выиграла. Но знаешь что? В этой квартире ты помрешь от одиночества, и никто к тебе даже не зайдет.
Лена поперхнулась кофе.
Татьяна ушла. На улице мороз щипал щеки, в авоське лежала пара апельсинов, которые Вася купил перед Новым годом.
Она шла и думала:
- Боже, как же хорошо, как тихо.
Василий приходил, мялся у дверей общежития, просил прощения, но в глаза не смотрел.
— Таня, может, вернешься? Ленка обещала исправиться.
— Вася, а ты обещал меня защищать. Помнишь? На свадьбе. Там ещё свидетели были и тётя Зоя из домкома. Я запомнила.
Василий молчал.
— Иди, — сказала Татьяна. — Живи со своей Леной.
Она захлопнула дверь и пошла ставить чайник, тут хотя бы никто не крал её колготки.
А Василий постоял ещё минут пять на морозе, почесал бровь и побрёл домой. Дома его ждала Лена с пирожками и Машка, подруга с глазами хорька, которая теперь зачастила к ним в гости.
— Как сходил? Простила?— спросила Лена.
— Нет, — буркнул Василий, - разводиться будем.
— И правильно, не пара она тебе, слишком гордая. А гордых баб учить надо.
Машка засмеялась и пододвинула Васе пирожок.
Василий жевал и смотрел в окно. За окном шел снег: большой, липкий, совсем не новогодний. Ему почему-то вспомнилось, как они с Таней ели апельсины на морозе, всего четыре месяца назад.
— Вкусно? — спросила Машка.
— Ага, — ответил Василий и потянулся за следующим пирожком.
Жизнь продолжалась без Тани. А это, как оказалось, небо и земля. Только он пока этого не понял. Развод оформили быстро, Василий не возражал.
После ухода Татьяны Лена торжествовала. Она ходила по комнатам, как генсек по трибуне, с видом победительницы соцсоревнования.
— Васька, ну чего ты киснешь? — говорила она брату, который вторую неделю лежал на диване лицом к стене. — Подумаешь, библиотекарша ушла. Таких знаешь сколько? Машка вон какая красивая и не замужем. И, между прочим, на тебя запала.
Машка, та самая подруга с глазами хорька и длинной косой, действительно смотрела на Василия пристально, масляно и с таким прицелом, будто он был дефицитным товаром, который вот-вот уйдет с витрины.
Приходила она теперь почти каждый день: то «за солью», то «за спичками», то просто посидеть, чаю попить. Лена создавала условия: уходила на кухню, оставляла их вдвоем в комнате, включала магнитофон с кассетой уехавшей ныне звезды, да других-то и не было, для романтического фона. Романтично сидели Василий и Маша под «Арлекино».
— Вася, а Вася, — Машка садилась на край дивана, теребила косу. — Тяжело тебе, да? Ты не переживай, жизнь-то длинная.
— Угу, — мычал Василий.
— А хочешь, я тебе пирожков принесу? С картошкой?
— Не хочу.
— А хочешь... — Машка замолкала, многозначительно глядя на него.
Василий ничего не хотел, кроме одного: чтобы Татьяна вернулась. Но Татьяна не возвращалась, а Машка приходила.
Прошло полгода. Весна 1980-го. Олимпиада гремела за окном, а в квартире Василия гремела свадьба. Лена организовала всё сама. И заявление сопроводила подать Василия с Машей, и платье Машке достала (через знакомых в универмаге, конечно, с уценкой, но кто заметит?), и стол накрыла.
Василий стоял у ЗАГСа в сером костюме, который ему одолжил сосед, и смотрел на небо. Небо было голубое, московское, олимпийское. Где-то там, в этом небе, летал олимпийский мишка, которого все так полюбят на закрытии. А здесь, на земле, Василий женился на женщине, которую не любил.
— Горько! — орала Лена громче всех.
Машка целовала его влажными губами и пахла пирожками и духами «Красная Москва». Василий закрывал глаза и представлял, что это Таня. Не помогало.
продолжение в 2-00 по МСК. Случайно получилось многовато, но и история идет с советских времен до наших дней.