Я не знаю, зачем я приехала сюда.
Что-то тянуло. Что-то, чему нет названия. Может, я хотела увидеть наш дом. Тот, где мы с Ленкой научились выживать. Где я впервые поняла, что надеяться можно только на себя.
А может, просто искала повод сбежать из города. От бесконечной суеты, от работы, от мыслей, что жизнь прошла, а я так и не стала счастливой.
Глупо, наверное. Искать счастье в развалинах.
Я не была здесь больше двадцати лет. Мать пропала, отца давно уже не было. А дом стоял, ждал. Или не ждал — просто стоял. Странно, что он еще цел и никто не пытался забраться внутрь. Сейчас, когда я стою перед дверью, обитой старым линолеумом, меня душит странное чувство.
Я толкаю калитку — петли воют, как живые. Иду по дорожке, где мы с Ленкой сажали ноготки, а теперь лебеда выше колена. Крыльцо прогнило, перила шатаются. Дверь заперта, но я знаю — под третьей доской ключ. Мы всегда его там прятали.
Пальцы нащупывают холодный металл. Замок поддаётся не сразу, скрипит, будто жалуется. Я толкаю дверь — она поддаётся с трудом, скребёт по полу.
Внутри сумрачно, но глаза быстро привыкают. Свет сочится сквозь щели в заколоченных окнах, выхватывая из темноты знакомые очертания. Рассохшийся комод, на нём — фотография родителей в день свадьбы в почерневшей рамке. Мама смеётся, папа в фуражке набекрень обнимает её за плечи.
Я сажусь прямо на пол, подбираю то, что осталось от Ленкиного альбома. Обложка с единорогом почти истлела, страницы рассыпаются в руках. Я осторожно листаю. Вот корова с огромными глазами — «Бурёнка». Вот наш дом с трубой, из которой валит чёрный дым — это Ленка изобразила, как мы топили печь и чуть не угорели. Я переворачиваю страницу, и вдруг дыхание перехватывает.
Рисунок, который я помню всю жизнь. Мы все: папа, мама, я и Лена. Держимся за руки, а над нами солнце с лучиками. Подпись корявыми печатными буквами: «Моя симя».
Я провожу пальцем по шершавой бумаге. В горле ком.
====
Это случилось за месяц до моего десятого дня рождения. Папа разбился на лесовозе. Просто не вписался в поворот, говорят, гололёд был. Мама сначала выла так, что соседи сбежались, а потом затихла. И на следующий вечер впервые принесла домой бутылку.
Я плохо помню сами похороны. Помню, что шёл дождь, и грязь прилипала к новым резиновым сапогам, которые папа купил мне за неделю до смерти. Помню, как Ленка всё время дёргала меня за рукав и шептала: «Кать, а папа теперь на небе? А ему там не холодно?». А я не знала, что отвечать.
Мама стояла в стороне, вся чёрная, и молчала. А когда все разошлись, она выпила стакан водки на поминках, потом ещё один, и ещё. И заснула прямо за столом, уронив голову в тарелку с остывшим борщом.
Тётя Клава, наша соседка, всплеснула руками: «Ох, Нина, горе-то какое…», отвела нас с Ленкой в нашу комнату и велела ложиться спать.
— А мама? — спросила Ленка, забираясь под одеяло.
— Мама устала, — ответила я и сама не поверила своим словам.
Ночью Ленка плакала. Тихо так, в подушку, чтобы я не слышала. Но я слышала. Я лежала и смотрела в потолок, где от печной трещины разбегались чёрные вены. Ленка говорила, что эта трещина похожа на карту острова сокровищ. Раньше папа смеялся и говорил: «Вот найдёте сокровища — сразу купим новый дом.
====
Первая ночь без матери запомнилась навсегда. Мы проснулись утром — мамы дома не было. Я натянула сапоги и выскочила на крыльцо. За ночь выпал снег, но никаких следов не было.
— Она ушла к тёте Клаве? — спросила Ленка, кутаясь в отцовскую фуфайку. Фуфайка была огромная, до пят, и пахла бензином и соляркой — папой.
— Наверно, — соврала я.
На самом деле я уже догадывалась. Мама с недавних пор часто пропадала, а возвращалась с тем самым запахом. Иногда она приносила бутылки в сумке, а иногда их приносили ей какие-то мужики.
Мы сами растопили печь. Я видела, как это делает мама, и вроде бы ничего сложного: газета, щепки, потом дрова. Но газета не загоралась, щепки дымили, а когда наконец занялось, из печки повалил дым прямо в комнату. Ленка закашлялась, у неё сразу потекли слёзы.
— Катя, я боюсь, — пропищала она.
— Не бойся, это печь просто балуется, — я открыла заслонку, как учила мама, и дым пошёл в трубу. Но есть всё равно было нечего.
Я решила сварить картошку. Налила воды, бросила картофелины прямо с кожурой и поставила на плиту. А сама пошла искать Ленке чистые колготки — в школу надо было идти, а те, что вчера надевали, все в пятнах.
Когда я вернулась, из кастрюли валил пар, а вода почти выкипела. Картошки превратились в чёрные угольки, и на кухне стоял такой смрад, что хоть топор вешай.
— Мы отравимся? — с ужасом спросила Ленка.
— Это просто шкурка пригорела, — я попыталась соскрести черноту ножом, но под ней оказалась сырая середина. В общем, пришлось выкинуть.
Тут в дверь забарабанили. Я испугалась, думала, мать вернулась и сейчас устроит разнос. Но это была тётя Клава с чугунком в руках.
— Чего вы там спалили, горе-повара? — она вошла на кухню, увидела чёрную кастрюлю и покачала головой. — Ох, девки, девки… Садитесь-ка за стол.
Она налила нам по миске наваристых щей, отрезала по горбушке свежего хлеба. Мы с Ленкой набросились так, будто неделю не ели. А тётя Клава сидела и смотрела на нас с жалостью.
— Мать-то где?
— Не знаем, — буркнула я, не поднимая глаз.
— Ясно, — вздохнула она. — Вы это… если что, бегите сразу ко мне.
С тех пор тётя Клава стала нашим ангелом-хранителем. То молока принесёт, то творогу, то просто зайдёт проверить, живы ли. А ещё она научила меня, где брать дрова. Оказалось, в сарае у нас был запас.
А мать появлялась всё реже. Придёт, бывало, под вечер, пошарится в шкафу, возьмёт что-то и снова исчезнет. Потом мы поняли, что вещи продавала. Иногда она была трезвая, и тогда могла обнять нас, расплакаться, говорить, как мы похожи на папу, и что она нас любит. Но такие минуты длились недолго. Потом снова появлялась бутылка, и мать превращалась в чужую, злую тётку.
Ленка очень переживала. Она рисовала. Рисовала всё подряд — нас, тётю Клаву, соседского кота Ваську. Особенно любила рисовать папу. На одном рисунке папа сидел за рулём огромной машины, на другом — нёс нас обеих на плечах. Я видела, как Ленка разговаривает с этими рисунками. Шепчет что-то, будто папа может услышать.
====
Однажды мы решили приготовить ужин сами. На этот раз — жареную картошку. Ленка чистила, а я резала. Половина картошки упала на пол, но мы её помыли и бросили на сковородку. Масла налили от души — пальца на два. Когда картошка зашипела, Ленка отскочила и залезла с ногами на табуретку.
— Она что, кусается?
— Не бойся, это масло горячее, — я вооружилась лопаткой и попыталась перемешать. Картофелины подпрыгивали, шипели, одна даже вылетела и приземлилась Ленке на коленку. Та завизжала, скинула её на пол, и мы обе покатились со смеху.
Картошка получилась вкусная! Даже с хрустящей корочкой. Мы съели всю сковородку и облизали ложки. Ленка сказала: «Кать, а давай всегда так готовить? Вкуснее, чем у мамы». Я промолчала, но внутри кольнуло.
====
Однажды мать пришла особенно злая. Мы уже спали, когда она ворвалась в комнату, включила свет и начала орать, что мы свиньи, что в доме бардак, что мы её не жалеем. Ленка проснулась и заплакала. А мать подскочила к ней и схватила за плечо:
— Заткнись, выматываешь душу!
Я вскочила и встала между ними.
— Не тронь её! — крикнула я так громко, что сама испугалась.
Мать замерла. Смотрела на меня мутными глазами, а потом вдруг размахнулась и ударила меня по щеке. Я пошатнулась, ударилась плечом о стену. Ленка завизжала. Мать постояла секунду, потом плюхнулась на кровать и захрапела.
Ленка тряслась от страха. Я обняла её и прошептала:
— Не плачь, она просто пьяная. Утром не вспомнит.
И правда, утром мать ушла, даже не взглянув на нас. Голова у меня болела, но я терпела. А в тот день до меня дошло: мы должны держаться вместе. Нас только двое. И я больше никому не дам Ленку в обиду.
====
В декабре случилось страшное. Мать пропала уже на неделю. Ленка слегла.
Сначала я думала — простыла просто. Но ночью у неё поднялась температура. Градусника я не нашла, но я трогала лоб — горел так, что рука не выдерживала. Ленка бредила, звала папу, маму, плакала.
Я не знала, что делать. Деревенский фельдшер жил на другом конце деревни, километрах в трёх. Телефона у нас нет, темно, мороз. Я натянула на Ленку кучу одеял, сама оделась и побежала к тёте Клаве. Но у тёти Клавы дверь была заперта — она уехала в район с мужем.
Я стояла посреди улицы, снег валил хлопьями, и думала: если я сейчас побегу за фельдшером, Ленка останется одна. А если не побегу — она умрёт. Я вспомнила, как папа учил: «В трудную минуту не паникуй, делай что должно».
Я побежала.
Три километра по снегу — это долго. Я проваливалась в сугробы, падала, поднималась и снова бежала. Мороз щипал лицо, слёзы замерзали на ресницах. Я думала только об одном: успеть.
Фельдшер, тетя Нина, открыла не сразу. Увидела меня, заохала, быстро собралась, и мы поехали на её стареньких «Жигулях» назад.
Ленка была без сознания. Тетя Нина послушала её, покачала головой: «Похоже на пневмонию. Везти надо в район». И мы повезли. Всю ночь я просидела в больничном коридоре на продавленном диване, глядя на белую дверь.
Утром вышел врач, молодой парень в очках, устало сказал: «Девочка ваша? Состояние тяжёлое, но будем бороться. Минимум две недели здесь пролежит. Сейчас в реанимации, к ней нельзя.
Тетя Нина отвезла меня обратно. Дома меня встретила пустота. Ленкина кровать пустая, на столе её альбом, недорисованный кот. Я села на пол и заплакала. Плакала долго, пока не кончились слёзы. А потом встала, умылась холодной водой и начала топить печь. Надо было жить дальше.
В больницу я смогла попасть через неделю, спасибо тете Клаве, проводила. Ленка лежала в палате на четверых, бледная, с прозрачными руками. Она улыбалась мне и говорила: «Кать, не плачь, все хорошо». Я принесла ей варенье, что еще осталось дома. Врач сказал, что идёт на поправку.
Когда я вернулась из больницы, дома была мать. Она сидела за столом, положив голову на руки. От неё пахло перегаром. Рядом стояла пустая бутылка. Увидев меня, она вскинулась:
— А где Ленка?
— В больнице, — сказала я тихо. — Воспаление лёгких. Уже неделю там.
Мать смотрела на меня мутными глазами, потом до неё дошло.
— Как в больнице? Почему?
Она встала, пошатнулась, схватилась за спинку стула.
— Пойду к ней.
— Не пустят. Ты пьяная.
Мать замерла, потом вдруг закричала:
— Ты кто такая, чтоб мне указывать? Я мать тебе или кто?
— Ты пьяная, — сказала я, и голос мой не дрогнул. — Лучше проспись.
Она смотрела на меня, и в глазах её было что-то странное — то ли злость, то ли боль. Потом она махнула рукой и вышла, хлопнув дверью. Я подбежала к окну, смотрела, как она идёт по улице, шатаясь.
Я осталась одна. И в тот момент я поняла окончательно: мать нам не помощник. Мы с Ленкой сами. Ничего, справимся.
====
…Я сижу на полу в пустом доме, и перед глазами тот самый рисунок Ленки. «Моя симя». Я глажу пальцем шершавую бумагу и улыбаюсь.
Достаю телефон. Набираю номер, который знаю наизусть.
— Алло, Лен? Привет.
— Катька! Ты откуда? — голос у Ленки бодрый.
— Я в деревне. В нашем доме.
Пауза.
— Зачем?
— Да так… приехала проведать.
— Ой, господи, — вздыхает Лена. — Я думала, всё сгинуло давно.
— Тут есть один рисунок. Ты помнишь, где ты нарисовала нашу семью? Всех вместе, за руки?
Ленка молчит. Потом тихо говорит:
— Помню.
— Он у меня в руках. Знаешь, я тогда, после твоей выписки, думала, что мы пропадём. А мы не пропали.
— Не пропали, — эхом отзывается Ленка. — Мы вообще крепкие, Кать. Как те кедры, что папа сажал.
Я смотрю в окно. Сквозь щели в досках пробивается вечерний свет.
— Давай встретимся завтра вечером, — говорю я. — В нашем кафе, помнишь, где мы с тобой кофе пили, когда ты из универа приезжала?
— Давай.
====
В кафе я пришла пораньше. Заказала два капучино и пирожное «Картошка» — наше любимое. Ленка влетела в кафе запыхавшаяся, с мокрыми от дождя волосами.
— Прости, опоздала, — она чмокнула меня в щёку и плюхнулась на стул. — О, «картошка»! Ты помнишь?
— Помню, — улыбнулась я.
Мы болтали обо всём и ни о чём. О её работе, о моём ремонте, о том, что тётя Клава, царствие небесное, до последнего о нас заботилась. А потом я достала из сумки альбом и положила на стол.
— Это тебе. Пусть у тебя хранится.
Ленка открыла, полистала, задержалась на рисунке семьи. Глаза её заблестели.
— Я когда это рисовала, думала: вот бы нам всем вместе быть. Как раньше.
— Знаешь,— сказала я.— мы всё равно вместе. Даже когда не рядом.
— Это да, — кивнула Ленка. — Слушай, а помнишь, как ты мне сказку рассказывала, когда мать в первый раз не пришла? Про девочку, которая нашла звезду?
— Помню. Она нашла звезду и стала сильной.
— А я ту сказку записала потом. В тетрадку. Она до сих пор у меня где-то дома валяется.
— Принесёшь как-нибудь? Почитаем вместе?
— Принесу.
Мы допили кофе, расплатились и вышли на улицу. Дождь кончился, из-за туч выглянуло солнце.
— Кать, — окликнула меня Ленка, когда мы уже собрались расходиться. — Спасибо тебе. За всё.
— Глупая, — я обняла её. — Мы же сёстры.
Я пошла к своей машине, а Ленка — к остановке. На углу она обернулась и помахала рукой. Я помахала в ответ и вдруг поймала себя на мысли: папа бы нами гордился.
Я достала из кармана мамин платок, тот самый, что хранила все эти годы. Вытерла глаза. И улыбнулась.
Наверное, это и есть то самое большое сокровище — это наша связь друг с другом. Наша сестринская любовь, наша память. Это нельзя потерять или пропить. Это останется с нами навсегда.
Впереди много интересных историй. Буду рада комментариям!
Поддержите меня, если понравилось - поставьте лайк!
и Подпишись чтобы не потеряться
Рекомендуем почитать: