«Дочь по умолчанию». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 52
В таком злобном, кипящем настроении, – моя внутренняя казачка ликует и гарцует на вороном жеребце с шашкой наголо, она сегодня полновластная хозяйка положения, заглушая голос разума и сострадания, – оказываюсь в жилище Оболенского. Обычный двухкомнатный домик со скромной, но уютной обстановкой: старый, но добротный диван, книжный шкаф, заполненный корешками, на стене – репродукция Васнецова.
Сюда меня привезли, потому что военный совет устраивать в особняке Белорецких отказалась Светлана. Не хочет привлекать родителей раньше времени. Её мама Галина Марковна, понятное дело, просто волноваться будет, ночи спать не станет, изведет себя переживаниями. А вот Эдуард Валентинович человек влиятельный, решительный, с характером и связями. «Может дров наломать», – так сестра пояснила свое решение, и в ее голосе звучала непреклонность. Что ж, ей виднее, она их лучше знает
Сначала Николай, проявляя гостеприимство, предлагает нам пообедать. Пока ехали под шум дождя, эти двое успели заказать пиццу по телефону, обсудив начинки и размер. Доставка, как выясняется, прибывает только через почти час. Ну, а чего сестрица хотела? Чтобы в деревню из города ей привезли всё за пятнадцать минут, как в центре Москвы? Пусть спасибо скажет, что вообще заказ приняли и согласились выполнить. Могли запросто отказаться, услышав адрес.
Я в Солнечный пробовала как-то раз оформить доставку мебели – Катюше письменный стол задумала купить для школы, красивый, с полочками. Мне заломили такую цену за доставку, что стол вышел бы золотым, пришлось отказаться и подумать о том, как поехать в Москву и купить уже там, заплатив только грузчикам. Ну, а дальше как-нибудь сама.
Теперь мы сидим на кухне, обшитой вагонкой, едим пиццу с тонким слоем сыра, только я без аппетита, кусок в горло не лезет, хоть ты тресни, а у влюбленных с ним всё в полном порядке. Горячая кровь кипит, они переглядываются, касаются друг друга руками, будто невзначай. По глазам вижу: очень хотят вдвоем остаться, побыть наедине, но приходится мириться с моим присутствием, делать хорошие лица при плохой игре. Ничего, скоро уеду, не волнуйтесь, голубки. Мне и самой желательно одной побыть, переварить всё, что случилось, уложить в голове этот кошмар.
– Так, девушки, – говорит Николай, отодвигая пустую тарелку и принимая деловой вид. Он достает из блокнот и карандаш. – Чтобы дискуссий долгих не разводить и не терять время, предлагаю следующее. Я буду следить за перемещениями Степана Кузьмина. Он сейчас, скорее всего, основной организатор. Вы вдвоем ведёте наблюдение за его братом Иваном. Перевозка Кати, насколько мы смогли понять, состоится примерно через, – он смотрит на наручные часы. – Примерно через сутки. Может, чуть больше. Значит, я буду выяснять, где машина, её возможный маршрут, а вы – смотреть за домом, где предположительно держат девочку.
– Почему предположительно? Иван же туда ингалятор унес! – возмущаюсь, чувствуя, как внутри снова закипает злость. – Я сама видела, как он заходил в ту калитку!
– И мог после того, как мы уехали, отвезти его в другое место, – спокойно, но твердо заметила Светлана. – Мало ли. Передумали, нашли другое убежище, испугались слежки. Мы же не можем этого знать наверняка.
– Да, ты права, – соглашается Николай, хмуря лоб. – Мы ведь не видели её собственными глазами, не установили визуальный контакт, а значит возможно что угодно. Надо быть готовыми к любому развитию событий.
– Скажите мне, я не понимаю, – говорю им обоим, чувствуя, как в голове путаются мысли. – Если Катя формально наследница состояния своего биологического деда, Любимова. И Кузьмин старший, возможно, оформлен, как её официальный опекун. Так почему он не может взять все деньги прямо сейчас и перевести своему другу обратно? В чем проблема?
– Не может, – терпеливо объясняет наш офицер, откидываясь на спинку стула. – Таковы западные законы, они там с этим строго. Опекун имеет право распоряжаться трастовым фондом, но лишь в определенной, строго ограниченной мере: на содержание ребенка, на образование, на медицину. А чтобы всеми средствами завладеть полностью, придется ждать 18-летия твоей дочери. Или каких-то особых обстоятельств.
– Да при чём тут западные законы? Ты же говорил, что средства перешли в компанию «Стройматериалы»?
– Верно, только они поступали не сразу, а течение определенного времени, и на счёт, расположенный на Кипре.
– Неужели они готовы двенадцать лет сидеть и просто ждать у моря погоды? – я недоверчиво качаю головой. – Это же целая жизнь!
– Видимо, на этот случай у них также имеется какая-то задумка, – поясняет Света. – Вот для того им Катя сама и нужна. Предъявить её в качестве доказательства, как документ, какому-нибудь продажному адвокату на Крите, – Света пожимает плечами. – Я такое в кино видела. Чтобы подтвердить личность, чтобы оформить какие-то бумаги от её имени.
– Вот почему очень важно не упустить момент, когда преступники станут перевозить Катю. В пути они наиболее уязвимы, – напоминает Оболенский.
– И что потом? – спрашиваю я, затаив дыхание.
– Мы перехватим их на границе, – спокойно, будто о чем-то обыденном, говорит Николай. – У меня есть знакомые в таможне, хорошие ребята, с которыми вместе служили. Они всё сделают аккуратно, чисто, чтобы девочка не пострадала, без пальбы и лишнего шума.
– С каких это пор у таможни есть собственный спецназ? – интересуюсь.
– Да, есть. Специальные отряды СОБР, которые борются с контрабандой.
После этого расстаёмся. Светлана, понятное дело, остается здесь, в тепле и уюте, я говорю, что завтра утром пораньше заеду за ней. Уже в прихожей, натягивая куртку, напоследок спрашиваю, чувствуя, как сердце снова сжимается от страха:
– А вдруг перевозка начнется сегодня ночью, пока мы спим, и мы опоздаем? Вдруг они прямо сейчас грузят её в машину?
– Успокойся, Лена, – отвечает офицер, кладя руку мне на плечо. – Не произойдет. Катю сначала надо подлечить, стабилизировать, чтобы в дороге ей не стало плохо. Для того и лекарства им понадобились экстренно, помнишь? Не начнут они этап, пока она не придет в себя.
Киваю, хотя страх не отпускает. Они предлагают остаться, переночевать здесь, чтобы никуда не ехать на ночь глядя по темным улицам. Но отказываюсь, качаю головой. У этих двоих, судя по взглядам, явно свои планы на ночь, зачем буду стеснять своим присутствием, быть третьей лишней? Света понимающе улыбается и вызывает мне такси через приложение.
Еду одна на заднем сиденье, смотрю в темное окно на проплывающие мимо огни, на мокрые деревья, на редкие машины. Возвращаюсь в пустой, огромный особняк Белорецких, где меня никто не ждет, кроме тишины и воспоминаний о Кате.
Не спится мне. Совершенно. Ворочаюсь с боку на бок, перекладывая уставшее, вымотанное тело с одной стороны большой, необъятной кровати на другую. Простыня сбилась, одеяло сползло на пол, подушка кажется то слишком высокой, то плоской, как блин. Зачем Свете такая кровать? Двуспальная… хотя нет, даже больше, чем двуспальная! Это какое-то королевское ложе, шириной, наверное, под два метра. Да тут втроем рядышком разместиться можно, и еще место останется, для чего незамужней, в общем-то, молодой девушке такая громадина?
Понимаю, если бы она жила одна-одинешенька в собственной квартире, водила домой кавалеров и изучала здесь, на этом роскошном ложе, тонкости любовных трактатов с картинками, как в тех дурацких романах. Но ведь у Светы нет возможности водить сюда Николая, её родители – люди старомодные, консервативные, они едва ли согласятся на такое! Да и сам Оболенский, при его воспитании, вряд ли бы чувствовал себя комфортно под крышей дома Белорецких.
Видимо, это такое типичное барство, которое плохо понимаю. Когда покупают себе вещи не потому, что они необходимы, не для практического использования, а по простой причине «могу себе позволить, почему бы и нет?». Вот и апартаменты моей сестры потому обставлены так, словно тут принцесса из диснеевского мультфильма живет. Даже мягкие игрушки стоят в разных местах – огромный плюшевый медведь в кресле у окна, забавная собака на комоде, несколько маленьких зверюшек на полке.
Наверное, баловали Свету в детские годы, не жалели ничего! А она и теперь, если честно признаться, любимица. Вон, какая крутая у неё машина, новенькая, мощная, с кожаным салоном. И на строительство этого самого дома ей, между прочим, много денег родители отвалили, сама рассказывала как-то, между делом, будто это мелочь какая-то. Всё-таки чудаки они, эти богатые люди, живут по каким-то своим, непонятным мне законам! И даже горничная у них есть, Маша. Милая, тихая девушка, мы успели познакомиться.
Стоит мне вспомнить о ней, как в голове, среди хаоса тревожных мыслей, рождается смутная, пока еще не оформленная идея. Маше двадцать четыре года, она не замужем, детишек вроде бы нет, потому свободна, как ветер в поле. Ни с кем не встречается, поскольку просто некогда: живёт в этом доме. У неё тут на первом этаже, в пристрое, своя маленькая комната. Вернее, почти квартира: небольшое жилое помещение и отдельный санузел. Я там побывала как-то, чисто из любопытства, заглянула, когда Маша пригласила. Скромно, чистенько, уютно – все необходимое есть.
Правда, иногда горничная ездит в город по своим делам. Интересно, как сегодня? Уехала или осталась? В доме тихо, все спят. Решаюсь. Осторожно спускаюсь вниз по широкой лестнице, стараясь ступать бесшумно, чтобы не скрипнула ни одна половица. А чтобы оставаться незамеченной в полной темноте, подсвечиваю себе путь телефоном, прикрыв пальцами вспышку. Так получается узкий, направленный пучок света, который выхватывает из мрака только то, куда я смотрю, не разливаясь по сторонам.
Подхожу к двери комнаты горничной. Понимаю, что поступаю не совсем правильно, даже глупо, все-таки половина второго ночи, люди спят. Но у меня подгорает в одном месте, так говорит моя мама. Я не могу ни есть, ни спать, ни просто сидеть на месте, все мысли кружатся вокруг Катюши, как голодные птицы.
Мне очень нужно поговорить с кем-нибудь, кто бы мог если не понять до конца, не разделить эту боль, то хотя бы просто выслушать, не перебивая, не давая дурацких советов. И я знаю, что к Маше обращаться с этим, в общем, неправильно, даже неэтично. Она человек подневольный, наемный работник, а я – гостья её хозяев, сестра их дочери.
Горничная не сможет отказать, даже если ей будет неприятно или страшно, просто из вежливости, из боязни потерять работу. Но мне сейчас так плохо, так невыносимо одиноко в этой огромной пустой комнате, что ничего не могу с собой поделать. Совесть молчит, заглушенная материнским отчаянием.
Тихо стучу в дверь. Прислушиваюсь. Тишина. Стучу чуть громче. И через несколько секунд слышу шаги. Маша почти сразу открывает, накинув на плечи халатик, глаза сонные, волосы растрепаны.
– Привет, прости, что разбудила, – говорю шепотом, чувствуя, как краска стыда заливает щеки.
– Доброй ночи, Елена Михайловна, – горничная, как всегда, очень вежлива, но в голосе слышны нотки удивления и легкой тревоги.
– Можно зайти? На минутку?
– Конечно, проходите, – Маша отступает в сторону, пропуская меня, и на её лице явное недоумение, смешанное с любопытством. Что мне тут понадобилось в такое время суток, посреди ночи? Уж не случилось ли чего страшного? Она явно хочет спросить, но я не даю ей такой возможности, захожу внутрь и с места в карьер, выпаливаю, пока решительность не угасла:
– Маша, мне очень нужна твоя помощь. Я понимаю, что это наглость с моей стороны, и ты имеешь полное право отказаться. Дело опасное, может быть, даже глупое. Но мне нужно прямо сейчас, сию минуту, поехать в Клиновск. Мы там были днем с моей сестрой, но не завершили начатое, не доделали самое главное. Если согласишься, то я… попрошу Белорецких выдать тебе большую премию. Или сама заплачу, сколько скажешь. Прости, звучит глупо, мерзко даже, как подкуп какой-то… – я замолкаю, чувствуя, как первый порыв во мне гаснет, словно свеча на сильном ветру. Слова кажутся фальшивыми, неуклюжими. – Прости, я, наверное, чушь несу. Забудь. Извини, что разбудила.
– Елена Михайловна, успокойтесь, присаживайтесь, – говорит Маша, показывая на простой деревянный стул у небольшого столика, застеленного вязаной скатертью. Голос у неё тихий, ровный, без суеты, и это почему-то действует отрезвляюще, как холодная вода на разгоряченное лицо.
Машинально принимаю её предложение, опускаясь на стул, и чувствую, как ноги наконец перестают дрожать. На душе пусто и горько, словно внутри всё выжжено, овеяно горьким, едким дымом от огромного пожарища, в котором сгорели все надежды и радости. Откуда только взялось это ощущение всепоглощающей пустоты? Наверное, потому что я здесь, в этой маленькой уютной комнатке, пью воду, которую мне налила Маша, а Катя там, у похитителей, и мне нужно сидеть сложа руки и покорно ждать, пока исполнится план Николая.
Но я не могу так поступить! Не умею ждать, когда речь идет о моей кровиночке! Хочу видеть свою доченьку, прямо сейчас, сию минуту, прижать к себе, вдохнуть запах её волос, убедиться, что она жива!