«Дочь по умолчанию». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 51
«Господи, пожалуйста, только бы с ней всё было хорошо, только бы она была жива и здорова, и с ней не случилось ничего непоправимого!» – беззвучно молюсь и впиваюсь взглядом в проклятый забор и дом за ним, словно пытаясь прожечь доски глазами, прорваться сквозь них силой отчаяния, силой материнской любви, которая, как говорят, способна горы свернуть.
Но доски не прогорают, не исчезают, они стоят намертво, и за ними – моя девочка. Окна скрыты наполовину густыми кустами сирени, такой густой, разросшейся, что даже просветов не видно, да ещё во дворе деревья высокие, тополя какие-то старые, раскидистые, с могучими стволами, закрывают обзор своими огромными кронами, полными вороньих гнезд.
Не заглянуть внутрь с улицы – хоть тресни, хоть глаза сломай. А из бинокля рассматривать, стоя посреди пустынной Гороховой, нельзя – это сразу вызовет подозрения у местных бабушек, которые наверняка выглядывают из-за своих кружевных занавесок, попивая чай и перетирая косточки каждому прохожему. Я кожей чувствую эти взгляды, даже когда улица кажется пустой, даже когда ветер гонит по земле сухие листья и никто не выходит на крыльцо. Здесь каждая новая машина, любой незнакомый человек – событие, которое тут же обсуждается на всех лавочках у калиток, передается из уст в уста и обрастает деталями.
«Пройди дальше, за угол, там встретимся», – приходит спасительное сообщение от Николая, и экран телефона на миг ослепляет меня в вечерних сумерках, оставляя цветные круги перед глазами. Я на ватных, совершенно негнущихся ногах, чувствуя, как колотится сердце, перекрывая дыхание, заставляя вдыхать воздух маленькими, судорожными глотками, заставляю себя идти дальше, механически отсчитывая шаги, пока не упираюсь в поворот.
Останавливаюсь, прислонившись спиной к шершавому, нагретому за день, но уже отдающему вечерней прохладой деревянному забору. Запах старого дерева, пыли и сухой травы щекочет ноздри, но я его почти не замечаю. Боже, как меня трясет! Крупная, мелкая, противная дрожь пробегает по телу волнами, зубы вот-вот начнут выбивать дробь, и я сжимаю челюсти.
Моя девочка, моя малышка, моя кровиночка – вон там, совсем рядом, в каких-то пятидесяти метрах, за этими дурацкими кустами и досками, за этим равнодушным деревом, а я ничего не могу сделать! Это ощущение собственного бессилия хуже любой физической боли. Оно выворачивает наизнанку, высасывает все силы до капли, оставляя пустую оболочку, которая почему-то продолжает стоять на ногах и дышать.
Вспоминаю, как впервые взяла ее на руки в роддоме – крошечный теплый комочек, завернутый в одеяльце, со сморщенным личиком и смешно сжатыми кулачками. Как она впервые сказала «мама», как пошла, как болела ветрянкой в пять лет, и я ночами сидела у кроватки. И вот теперь она там, у чужих, страшных людей, и я не могу подойти и попросить отдать мне моего ребенка.
Прогуливаюсь по улице туда-сюда, словно заведенный механический солдатик, поскольку на месте стоять просто не в силах. Пять шагов туда, пять обратно, снова, и снова, и снова, вытаптывая тропинку в траве. Ноги сами несут это тело, не спрашивая разрешения, потому что если остановиться – рухнешь и не встанешь. Нервы натянуты до предела, как струны рояля перед концертом, кажется, еще секунда – и лопнут со звоном, и тогда я просто упаду на землю, прямо здесь, и закричу, завою, как раненый зверь, у которого отнимают детеныша.
В голове проносятся обрывки мыслей: «Вдруг ей холодно? Они ее не кормят. Она плачет и зовет меня, а я не прихожу!» Гоню эти мысли прочь, потому что от них можно сойти с ума.
Вскоре из-за угла появляются Николай и Света. Они идут решительно, не оглядываясь по сторонам, и даже не успеваю открыть рот, чтобы спросить, что происходит, как приближаются и, не говоря ни слова, буквально берут меня под руки с двух сторон. Крепко, но не больно, и молча, быстрым, почти строевым шагом ведут обратно, прочь от Гороховой улицы, к центру Клиновска, мимо покосившихся заборов и спящих домов с редкими желтыми окнами.
Смотрю на них с удивлением, граничащим с ужасом. Что задумали? А как же Катя?! Они же подтвердили, что она там, за этим забором; раз ей ингалятор купили, значит, она жива и борется за каждый вдох со своей больной астмой! Но у них обоих – каменные, непроницаемые лица. Молча тянут меня, не давая возможности даже оглянуться и бросить прощальный взгляд на тот дом, где томится Катюша.
Моя внутренняя казачка, боевая, отчаянная натура, доставшаяся мне от прабабки, которая в гражданскую коня в поводу водила и из нагана стреляла не хуже мужиков, готова их сейчас в клочья порвать, закричать, вырваться, побежать обратно, ломиться в проклятую калитку, колотить в нее кулаками, пока кости не затрещат, пока кровь не пойдет.
Представляю, как это будет: вот я подбегаю, с размаху бью в дерево, кричу «Катя! Катя, я здесь!», и пусть все слышат и знают, что мать пришла за своим ребенком. И чёрта с два её остановишь! Только внутренний голос разума, который ненавижу в эту минуту всеми фибрами души, успокаивает и сдерживает дикие, отчаянные порывы. «Не время, – шепчет предательски, холодно и рассудительно. – Не место. Хуже сделаешь. Ради нее же самой, потерпи». Стараюсь, хотя каждый шаг отдается в сердце острой болью.
Наконец через бесконечно долгие десять минут мы доходим до того места, где оставили машину. Плюхаюсь на заднее сиденье, даже дверь забывая закрыть и не замечая, что ударилась коленом, и тут меня прорывает, как плотину после многодневного паводка:
– Вы что оба, совсем с ума посходили? – кричу, рискуя сорвать голос, и слезы бессильной ярости градом текут по щекам. – В том доме моя Катя! А вы меня, как нашкодившего щенка, за шкирку утащили оттуда! Как вы посмели?! Кто вам дал право?!
– Успокойся, Лена, пожалуйста, – мягко, но твердо отвечает сестра, поворачиваясь ко мне с переднего сиденья всем корпусом. Её лицо в полумраке салона кажется бледным, встревоженным, но очень решительным. В глазах – боль за меня и непоколебимая уверенность в своей правоте. – Я понимаю твои чувства. Правда, чувствую, насколько тебе сейчас невыносимо больно и страшно. Я бы, наверное, на твоем месте уже стекла в том доме повыбивала, а может, и хуже что сделала. Но мы всё равно сейчас ничего бы сделать не смогли. Ничего, кроме как завалить всю операцию по её освобождению и подставить Катю под прямой, неминуемый удар. Ты этого хочешь? Чтобы они, заметая следы, услышав шум, в панике сделали с ней что-то непоправимое, пока мы будем в истерике ломиться в ворота и кричать под окнами? Нам нужно немного подождать, остыть и как следует приготовиться. Обдумать план, взвесить все риски.
– К чему приготовиться?! – выкрикиваю, вытирая мокрые щеки тыльной стороной ладони, но слезы всё текут, их невозможно остановить. – К тому, что они сделают с ней что-то ужасное? К тому, что я никогда больше не увижу свою дочь?
– К тому, что преступники, насколько мы смогли понять из разговоров и тех данных, что удалось собрать по крупицам за последние часы, собираются перевезти Катю куда-то в другое место, – вмешивается Николай, поворачиваясь ко мне. Его голос звучит жестко, профессионально, без тени эмоций, но знаю – это маска, за которой скрывается усталый, переживающий мужчина, который тоже хочет помочь. – Возможно, за границу, через один из отработанных каналов, которые у них наверняка налажены. Помнишь, мы говорили про ту фуру? Сейчас они, скорее всего, готовят этап. Судя по тому, что свет в доме горел только в двух окнах, и никто не выходил, внутри сейчас затишье, спят или готовятся к переезду. Нам нужно использовать этот шанс.
– Как? – подаюсь вперед, вцепившись в спинку его сиденья. – Мы так просто позволим им это сделать? Будем сидеть сложа руки и ждать, пока они упакуют моего ребенка в машину, как вещь, и вывезут в неизвестном направлении, где мы ее уже никогда не найдем?
– Да, – жестко говорит Оболенский, глядя мне прямо в глаза. В его взгляде – сталь и сострадание одновременно, профессиональная холодность и человеческая боль. – Именно так и поступим. Потому что сейчас пытаться её вернуть нельзя. Это – верный способ всё испортить, понимаешь? Девочка может серьезно пострадать при штурме, если он вообще возможен в этих условиях, без спецсредств и подготовки. Ты же сама только что видела: у неё астма, понадобился ингалятор, значит, состояние нестабильное, организм ослаблен стрессом. Тем более сейчас, судя по лекарствам, которые Иван купил в аптеке, у неё обострение, возможно, тяжелое, затяжное, с приступами удушья. Представь, что начнется, если мы ворвемся туда? А вдруг у неё случится приступ от страха? Сможем ей помочь сразу, на месте, в этой суматохе, в темноте, пока неизвестно, что делают те, кто ее держит? А как мы вообще её оттуда заберем? У меня, между прочим, даже оружия с собой нет. Я его сдаю, когда ухожу в отпуск, это закон. Мы же не американские полицейские из боевиков, в конце концов, у нас другие правила и возможности. Мы должны действовать головой, а не сердцем, как бы трудно это ни было и не хотелось все бросить и побежать туда с голыми руками.
– Да, и полицию мы вызвать не можем по известным причинам, – тихо, но веско добавляет Светлана. – Кто нам поверит? Скажут – голословное заявление, частный сектор, глухой адрес без точных ориентиров. Пока будем доказывать, обивать пороги, получать ордер, они заметут следы и Катю перепрячут так, что мы уже никогда не найдем.
Сижу, откинувшись на спинку сиденья, и молчу. Тело стало чужим, тяжелым, будто налитым свинцом. Я в ступоре. Мой ребенок, ради которого не задумываясь ни секунды готова жизнь отдать, совсем рядом, возможно, задыхается от кашля, хватая ртом воздух, а я сижу здесь и ничего не могу сделать! Мне хочется выплеснуть свою ярость наружу, разбить что-то и закричать так, чтоб лопнули стекла и содрогнулись стены этого проклятого города.
Смотрю на руки. Мелко дрожат, пальцы холодные, хотя в машине тепло. Сжимаю их в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, причиняя короткую, отвлекающую боль. А они, Света и Николай, огорченно и сочувственно смотрят на меня, терпеливо ожидая, когда буря утихнет, когда смогу мыслить здраво. Сестра протягивает руку и кладет мне на плечо, и это простое прикосновение почему-то отрезвляет сильнее любых слов.
Капли дождя барабанят по металлу, стекают по стеклу дорожками, размывая тусклый свет редких фонарей. Смотрю на них и думаю о том, что время идет, каждая минута приближает неизвестность, а мы сидим здесь, отделенные от Кати всего несколькими кварталами, но пропасть между нами кажется огромной.
– Ладно, – наконец говорю, стараясь взять себя в руки. Голос звучит хрипло, срывается, но в нем появляется та самая твердость, которая всегда помогала мне выживать в самых сложных ситуациях. – Вы правы. Поехали домой. Будем думать, придумывать, просчитывать каждый шаг, как вытащить Катю из лап этих уродов, не навредив ей. Дома и стены помогают. Там хоть думается лучше, чем здесь, в этой темноте.
Николай молча кивает, заводит машину, и двигатель оживает с тихим урчанием, нарушая тягостное безмолвие. Мы медленно выезжаем со знакомой уже улицы, фары выхватывают из темноты мокрый асфальт, листву, заборы. Я оборачиваюсь и смотрю назад, туда, где за пеленой дождя и ветвями деревьев скрывается Гороховая улица, дом за высоким забором и моя Катя, которая где-то там, совсем рядом, но пока еще так безнадежно, так мучительно далеко.
В груди разрастается холодная, тяжелая пустота, и я прижимаю руку к сердцу, словно пытаясь согреть ее хотя бы теплом своей ладони. Мысленно посылаю дочери весточку: «Держись, солнышко. Я обязательно приду, чего бы мне это ни стоило. Только не сдавайся, слышишь? Дыши. Просто дыши и жди меня».
Николай со Светой что-то тихо обсуждают на переднем сиденье, я не прислушиваюсь к их разговору, погруженная в свои мысли. Вернее, не в мысли даже, а в одну сплошную, выматывающую эмоцию, которая заполняет всю без остатка. О, как мне хочется прямо сейчас быть обладательницей пулемета и тяжелой коробки с патронами! Я бы ворвалась в тот дом и от обоих Кузьминых, а также от Ильина и их четвертого подельника оставила бы только дырявые, кровавые трупы! Изрешетила бы их до неузнаваемости, до состояния мелкого фарша, чтобы даже матери родные не опознали, потому что таким, как они, место не на кладбище под аккуратным крестом с венками, а в безвестной, глубокой яме, засыпанной мусором и битым стеклом!
Люди не должны красть детей. Это противоестественно, за гранью добра и зла. Этим занимаются только проклятые мутанты, у которых вместо сердца – камень, а вместо души – черная, зловонная пустота.
Говорят, что плохие люди ведут себя, как животные. Не согласна категорически. Звери не умеют быть подлыми, поскольку для этого надо обладать развитым сознанием, способностью к рефлексии и эмпатии. Человеческим то есть. Хищник убивает, чтобы есть и выживать, либо охраняет свое потомство. Он не мучает жертву ради удовольствия и не отнимает детеныша ради выкупа.
Те, кто ворует чужих детей – биологическая ошибка, генетической сбой. Нормальный человек на такое не способен, ему просто не придет это в голову, его вывернет наизнанку от одной только мысли. А вот у кого в генах повреждение произошло, какая-то поломка в механизмах, отвечающих за человечность, – вполне. Они же и маньяками становятся, и прочими извращенцами, и торговцами живым товаром.
По мне, так их не сажать надо по тюрьмам, где они будут сидеть в тепле и три раза в день получать жратву за государственный счет и лечение, а замуровывать заживо где-нибудь и уходить, навсегда забыв это место.