Предыдущая часть:
Фёдор медленно, с трудом поднялся на ноги. Лицо его было красным, перепачканным снегом и грязью, из разбитой о наст губы сочилась кровь, смешиваясь с соплями. Он обвёл взглядом притихших односельчан и в их глазах увидел не привычный страх, а откровенную насмешку, злорадство, презрение. Его унизили. Растоптали его авторитет, вываляли в грязи, уничтожили в одну минуту.
— Ты труп, — прошепелявил он разбитыми губами, и в этом тихом, шипящем шёпоте было гораздо больше опасности, чем во всех его прежних пьяных криках. — Ты не жилец, понял? И она не жилец. Я вас обоих…
Он не договорил, развернулся и, пошатываясь, побрёл прочь, волоча ноги по снегу. Но это не было бегством побеждённого. Это был отход раненого, загнанного в угол зверя, который уходит в чащу, чтобы зализать раны и вернуться ночью — тихо, незаметно, смертоносно.
Иван смотрел ему вслед, и тяжёлое, давящее предчувствие сжало грудь ледяными тисками. Он понимал: это не конец, это только начало. Он только что подписал приговор — возможно, себе, возможно, всем им.
Домой Иван вернулся сам не свой. Руки всё ещё мелко дрожали от выплеснувшегося адреналина, в висках стучало, а в груди поселился холодный, липкий страх — не за себя, за них. Он переступил порог тёплого, уютного дома, где пахло пирогами и детством, и ему стало физически больно от мысли, что он принёс сюда, в эту тихую гавань, смертельную опасность.
Вера накрывала на стол к обеду — хлопотала у плиты, расставляла тарелки, и при виде его лица, бледного, с плотно сжатыми губами, она замерла с полотенцем в руках. Женщины в деревне чувствуют беду за версту, кожей, кончиками пальцев.
— Что случилось? — спросила она тихо, и в голосе её звенела тревога.
— Ничего страшного, — Иван попытался улыбнуться, но улыбка вышла натянутой, кривой, больше похожей на гримасу. — Встретил вашего поклонника у магазина. Немного повздорили, так, по-мужски.
— Он тебя ударил? — Вера в два шага оказалась рядом, впервые сама, без стеснения, коснулась его плеча, заглядывая в глаза с такой тревогой, от которой у Ивана защемило сердце. — Ты цел?
— Нет, я не дал, — он накрыл её руку своей, чувствуя, как дрожат её пальцы. — Всё нормально. Но, Вера… — голос его стал серьёзным, жёстким. — Он очень опасен. И он очень зол. Вам с Надей нужно уехать. Прямо сейчас. Я отвезу вас в город, сниму гостиницу, побудете там, пока всё не утихнет.
Вера отдёрнула руку и отступила на шаг, в её глазах вспыхнул знакомый упрямый огонёк.
— Я никуда не поеду, — отрезала она твёрдо. — Это мой дом. Я здесь родилась, здесь выросла, здесь похоронены мои родители. И я нужна людям — у меня работа, обязательства. Если я побегу сейчас, он будет преследовать меня везде, до конца жизни. Я не дам ему выгнать меня из моего же дома!
— Вера, ты не понимаешь! — Иван повысил голос, чего никогда раньше не позволял. — У него глаза убийцы! Он не остановится!
— У нас есть ружьё, — спокойно ответила Вера, кивая в сторону старого шкафа в прихожей. — Дедово, охотничье. Старое, но рабочее. И есть ты.
Она посмотрела на него с такой трогательной, такой безграничной верой, что у Ивана внутри всё оборвалось. «Есть ты». Она надеется на него, доверяет ему, на человека, который приехал сюда, чтобы уничтожить её семью. Какая чудовищная, какая невыносимая ирония судьбы!
Весь остаток дня прошёл в тягостном, выматывающем душу ожидании, когда каждая минута длилась словно час, а каждый звук за окном заставлял вздрагивать и прислушиваться. Иван методично, с какой-то мрачной обречённостью проверял запоры на окнах, обошёл весь двор, осмотрел каждую доску в заборе, словно готовил крепость к неминуемой осаде. Кот Маркиз, обычно флегматичный и невозмутимый, тоже явно нервничал — он не спал на своём любимом месте у печки, а сидел на подоконнике в кухне, неестественно вытянувшись и распушив хвост трубой, и, не мигая, вглядывался в синие, сгущающиеся сумерки, будто видел там то, что недоступно человеческому глазу, — невидимых демонов, сбежавшихся на запах грядущей беды.
Ближе к ночи, когда Надя наконец угомонилась и уснула, прижимая к себе плюшевого медведя, Иван сидел на кухне в одиночестве. Перед ним на столе стояла давно остывшая, покрытая некрасивой плёнкой чашка чая, к которой он так и не притронулся. В голове царил хаос, но сквозь него проступало одно решение, кристально чистое и неотвратимое. Он больше не может врать. Не может продолжать эту чудовищную игру, использовать доверие этой женщины и её ребёнка для своей мести, которая теперь казалась ему не просто жестокой, а омерзительной, недостойной человека.
Глядя, как Вера сегодня днём, когда он вернулся после стычки с Фёдором, бросилась к нему с такой искренней тревогой, готовая лечить несуществующие раны, заглядывая в глаза с такой отчаянной надеждой, Иван вдруг с предельной ясностью понял: он проиграл. И это поражение было самым сладким поражением в его жизни. Ненависть, два года выжигавшая его душу изнутри, сгорела дотла, оставив после себя лишь выжженную пустыню, на которой робким, ещё неокрепшим цветком пробивалось совершенно иное чувство. Он любит её. Любит эту невероятно сильную, красивую женщину с такой трагической судьбой, любит эту смешную, доверчивую девчонку Надю, которая так похожа на него самого в детстве — той же светлой головой, той же улыбкой, тем же упрямством в глазах.
— Я уеду, — прошептал он в тишину пустой кухни, и собственный голос показался чужим. — Завтра же уеду. Исчезну из их жизни, пока не поздно, пока не сделал им ещё больнее, чем уже сделал. Но сначала я должен убедиться, что этот псих не тронет их. Убедиться, что они в безопасности.
В проёме двери бесшумно возникла Вера. Она была в длинной, до пят, ночной рубашке из мягкого хлопка, поверх которой накинула старенький, но уютный кардиган. Волосы, обычно стянутые в строгий узел, сегодня рассыпались по плечам тяжёлой чёрной волной, и в этом полумраке, при свете одинокой свечи, она была похожа на сказочную царевну из старых книжек, которую заточили в башню злые чародеи.
— Почему ты не спишь? — тихо спросила она, присаживаясь напротив и машинально поправляя сползающий с плеча кардиган. — Уже за полночь скоро.
— Думаю, — Иван поднял на неё усталый, измученный внутренней борьбой взгляд. — Вера, я должен тебе кое-что сказать. Это очень важно. Я… я не тот, за кого себя выдаю.
Сердце Веры на мгновение сжалось от нехорошего предчувствия. Первая мысль, пришедшая в голову, была самой простой и самой банальной.
— Ты женат? — спросила она прямо, глядя ему в глаза.
— Нет. Хуже, — Иван горько усмехнулся уголком губ. — Гораздо хуже. Я приехал сюда не за фактурой, Вера. Я приехал с камнем за пазухой. Я хотел…
Он запнулся, не в силах подобрать слова. Мысли лихорадочно метались: как сказать ей правду? Как признаться: «Я хотел уничтожить твою семью, украсть твою дочь, чтобы ты испытала ту же боль, что и я»? Как произнести это вслух, не увидев в её глазах мгновенного превращения любви в ненависть, доверия — в омерзение?
— Не надо, — вдруг перебила его Вера, и в голосе её прозвучала неожиданная мягкость. — Не говори ничего, Иван. Не сейчас.
Она протянула руку через стол и осторожно, словно боясь спугнуть, коснулась его пальцев, холодных и напряжённых.
— У каждого из нас есть своё прошлое, — продолжила она тихо. — У меня оно, сам знаешь, тоже не сахар, не мёдом намазано. Важно не то, кем ты был когда-то или что задумал. Важно то, кто ты сейчас. А сейчас ты — единственный человек, рядом с которым я снова чувствую себя живой. Впервые за два года, Ваня. Понимаешь?
Её слова упали на его израненную душу как целебный бальзам и как смертельный яд одновременно. Целебный — потому что она его принимала, верила ему, несмотря ни на что. Смертельный — потому что ложь, даже невысказанная, продолжала висеть между ними, отравляя каждый миг этого хрупкого счастья.
— Вера… — Он перевернул руку и сжал её ладонь, чувствуя, как её тепло разливается по всему телу, прогоняя холод и страх. — Ты невероятная. Ты даже не представляешь, насколько.
Они сидели, глядя друг другу в глаза, и в этот момент весь остальной мир перестал для них существовать. Не было за окнами лютой февральской стужи, не было озверевшего от ревности Фёдора, не было тяжёлого прошлого, которое давило на плечи. Было только тепло их соединённых рук и то неодолимое притяжение, которому невозможно сопротивляться, даже если очень хочешь.
Иван медленно, словно во сне, потянулся к ней через стол. Вера не отстранилась, не отдёрнулась, как сделала бы ещё неделю назад. Её губы чуть дрогнули, вежды опустились, длинные ресницы отбросили тени на бледные щёки.
Это был не поцелуй страсти, не жадное, нетерпеливое обладание. Это был поцелуй отчаяния и робкой надежды, поцелуй двух невероятных одиночеств, которые случайно нашли друг друга на самом краю пропасти, куда их толкала судьба.
В этот самый миг за окном раздался глухой, тяжёлый удар, от которого, казалось, вздрогнули стены. Потом ещё один, и ещё — и следом за ними звон разбитого стекла, донёсшийся из дальней комнаты.
Кот Маркиз с диким, нечеловеческим воплем, какой способны издавать только доведённые до ужаса животные, спрыгнул с подоконника и пулей метнулся под диван, где затаился, выпучив глаза.
Вера вскрикнула и отдёрнулась от Ивана, магия момента рассыпалась в дребезг, как то самое разбитое стекло.
— Надя! — только и успела выкрикнуть она, вскакивая и бросаясь в детскую комнату.
Иван тоже вскочил, опрокинув тяжёлый стул, который с грохотом рухнул на пол. Сердце бешено заколотилось где-то в горле. Он понял: время вышло. Зверь не стал ждать утра, не стал выжидать удобного момента. Он пришёл за своей добычей прямо сейчас, в ночь, в метель, когда никто не придёт на помощь.
В прихожей раздался страшный, леденящий душу треск. Это ломали входную дверь, методично, с какой-то звериной настойчивостью. Удары были такой чудовищной силы, что, казалось, содрогается не только дом, но и вся земля под ним.
— Открывай! — рёв Фёдора перекрыл даже завывания ветра за окном, в нём смешались ярость, водка и торжество близкой расправы. — Я знаю, что он там, урод! Я вас обоих сейчас порешу, на куски порублю!
Иван метнулся к печи, схватил тяжёлую чугунную кочергу — единственное, что попалось под руку, что могло сойти за оружие. Лицо его в одно мгновение стало жёстким, собранным, чужим. Страх исчез, уступив место холодной, расчётливой решимости зверя, защищающего своё логово.
— Вера, закройся в спальне с Надей! — крикнул он, выбегая в коридор. — И не выходи, что бы ни случилось! Слышишь? Ни за что не выходи!
Он знал, что хлипкая межкомнатная дверь вряд ли удержит разъярённого безумца, если тот доберётся до неё. Но выбора не было.
Входная дверь, старая, обитая потёртым, выцветшим дерматином, держалась из последних сил. Она пружинила под ударами, жалобно постанывая всем своим существом, словно живое создание, пытающееся защитить своих обитателей от вторжения беспощадной тьмы. Но против звериной ярости Фёдора и тяжёлого лома, который он приволок с собой, у неё не было ни единого шанса.
Петли, изъеденные ржавчиной и временем, жалобно взвизгнули и с мерзким хрустом вылетели из гнёзд. С оглушительным грохотом, от которого, казалось, содрогнулся весь дом до самого фундамента, дверь рухнула внутрь коридора, подняв облако ледяной снежной пыли и мелких щепок.
Вместе с дверью в тёплое, пахнущее покоем и детским сном жилище ворвалась стужа. Ледяной ветер, обрадованный неожиданной свободой, бешеным вихрем метнулся по комнатам, гася свечи, разбрасывая лёгкие вещи. Но страшнее холода было то, что вошло следом.
В проёме, подсвеченный сзади белым лунным светом, отражавшимся от сугробов, стоял Фёдор. Его фигура казалась огромной, чёрной, заслоняющей собой весь белый свет. Дублёнка распахнута, шапка сбилась на затылок, открывая мокрый от пота лоб. В руке он сжимал тяжёлую железную монтировку, и металл тускло поблёскивал в полумраке, словно жаждал крови. От него исходила волна такой дикой, первобытной агрессии, что даже воздух вокруг, казалось, наэлектризовался, стал тяжёлым и колючим. Это был уже не человек, не отвергнутый ухажёр и не пьяный дебошир. Это был демон, вырвавшийся из самой преисподней, чтобы карать, разрушать и убивать.
— Я же говорил! — его рёв перекрыл вой ветра и заставил Ивана невольно отступить на шаг. — Я же говорил, что вы оба сдохнете сегодня!
— Мама! — пронзительный детский крик разрезал пространство, как нож.
Надя стояла в дверях спальни, в своей длинной фланелевой пижамке, прижимая к груди плюшевого медведя. Её глаза, огромные от ужаса, были прикованы к страшному человеку с железной палкой в руке, который ворвался в их дом и кричал такие страшные слова.
— Уведи её! — заорал Иван, заслоняя собой проход в комнаты, раскинув руки, словно пытаясь прикрыть собой целый мир.
В его руках была лишь кочерга — смешное, нелепое оружие против тяжёлой монтировки и безумной ярости. Но в его позе, в напряжённой спине, в широко расставленных ногах не было ни тени страха. Только готовность умереть, но не пустить.
Вера, на секунду оцепеневшая от ужаса, увидела эту спину, и в голове её что-то щёлкнуло. Она поняла: он не отступит. Он умрёт здесь, на этом пороге, но не пустит зверя к ним. Ни за что.
— Беги, Вера, в окно! — скомандовал Иван, не оборачиваясь, голосом, не терпящим возражений.
Но бежать было некуда. Окна в спальне завалило снегом по самую крышу, да и разве могла она бросить его сейчас одного, после всего, что между ними было? Женщина рванула к дочери, схватила её на руки, втолкнула обратно в спальню и захлопнула дверь, привалившись к ней спиной, зажмурившись и прижимая ладонь к губам, чтобы не закричать. Сердце колотилось так, что, казалось, сейчас выскочит из груди и упадёт на пол.
— Ну что, фотограф? — прокрипел Фёдор, перешагивая через рухнувшую дверь, входя в коридор, как хозяин, как завоеватель. — Поиграем, да?
Он с размаху занёс монтировку, железо со свистом рассекло воздух, целя прямо в голову Ивана. Тот успел среагировать — сказались годы занятий боксом и армейская молодость. Он нырнул под руку нападающего, уходя от убийственного удара, и попытался сократить дистанцию, чтобы ударить кочергой по корпусу. Удар пришёлся Фёдору по рёбрам, но тот, накачанный водкой и бешеным адреналином, казалось, даже не почувствовал боли. Лишь глухо зарычал, как раненый медведь, и, развернувшись с неожиданной для его комплекции прытью, ударил Ивана плечом в грудь.
Иван отлетел назад, сбив с гвоздей тяжёлую вешалку с одеждой. Куртки и пальто дождём посыпались на него, путаясь в руках, мешая подняться, закрывая обзор.
— Лежать! — взревел Фёдор, занося монтировку для решающего удара по распростёртому на полу врагу.
Иван перекатился по грязному, засыпанному снегом полу в последний момент, и тяжёлое железо с лязгом, высекая искры, врезалось в пол в сантиметре от его головы, оставив глубокую, уродливую вмятину в досках.
Маркиз, обезумевший окончательно, метался по верхам — со шкафа на буфет, с буфета на карниз. В какой-то момент он, дико шипя и выпустив когти, прыгнул сверху прямо на лицо Фёдора, вцепившись мёртвой хваткой.
— Уйди, тварь паршивая! — заорал тот, отбрасывая монтировку и пытаясь содрать с себя разъярённого кота, который впился ему в щёки и лоб.
Этой секунды замешательства Ивану хватило, чтобы вскочить на ноги, тяжело дыша, выплёвывая попавшую в рот шерсть от воротника. Он понимал: в честном бою ему не победить. Фёдор сильнее, тяжелее, и, что самое страшное, он сейчас просто не чувствует боли, как заведённая машина для убийства. Нужно было хитрить, использовать обстановку, но коридор был слишком тесен для манёвров.
Фёдор наконец отшвырнул кота в угол, и Маркиз с жалобным воплем исчез под шкафом. На щеках и лбу мужика алели глубокие царапины, из которых сочилась кровь, заливая глаза, делая его облик ещё более жутким.
— Всё, — выдохнул он, сплёвывая на пол розоватую от крови слюну. — Кончились танцы, интеллигент хренов!
Он бросился на Ивана, как разъярённый бык на тореадора. Иван попытался встретить его прямым ударом кочерги, но поскользнулся на растаявшем снегу, который нанесло с улицы и смешалось с грязью. Нога предательски поехала, он потерял равновесие. Фёдор тут же воспользовался моментом — сбил его с ног и навалился всей своей огромной тушей, прижимая к полу, лишая возможности двигаться. Завязалась грязная, отчаянная борьба на полу, в темноте, слышалось лишь тяжёлое, хриплое дыхание, проклятия и звуки ударов.
Вера, не выдержав этой пытки неизвестностью, распахнула дверь спальни. То, что она увидела, заставило её закричать. Фёдор сидел верхом на Иване и душил его. Лицо фотографа стремительно багровело, глаза вылезали из орбит. Он пытался разжать железные пальцы на своём горле, но силы были слишком неравны.
— Отпусти его! — заорала Вера не своим голосом.
Она схватила с комода тяжёлую хрустальную вазу, подарок матери на свадьбу, которая два года простояла нетронутой как память, и с размаху, со всей силы, на какую была способна, опустила её на голову Фёдора.
Хрусталь разлетелся вдребезги с оглушительным звоном. Фёдор взвыл диким голосом, схватился руками за затылок и на секунду ослабил хватку. Этого мгновения Ивану хватило. Он, жадно хватая ртом воздух, ударил его коленом в спину, сбрасывая с себя, и с трудом поднялся на ноги, пошатываясь и хватаясь за стену. В глазах потемнело, лёгкие горели огнём.
— Вера, уходи! — прохрипел он разбитым горлом.
Но Фёдор уже вскочил. Удар вазой не вырубил его, а лишь прибавил ярости, окончательно лишив последних остатков рассудка. Он забыл про монтировку, забыл про всё. Теперь он хотел убивать голыми руками, рвать и крушить всё вокруг. Он с размаху ударил Веру тыльной стороной ладони, даже не глядя, просто отбрасывая помеху. Женщина, не ожидавшая удара, отлетела к стене, ударившись плечом и затылком. Острая боль пронзила всё тело, но она даже не вскрикнула, зажимая рукой рот, чтобы не выдать себя.
И, увидев это, Иван издал такой звериный рык, что Фёдор на мгновение замер. В этом рыке было всё: ярость, любовь, отчаяние и дикая, нечеловеческая сила.
— Не трогай её! — заорал он и бросился на обидчика, вкладывая в удар всё, что у него осталось: всю свою любовь к этой женщине, всю вину, что копилась в душе, всё отчаяние последних дней.
Кулак врезался в челюсть Фёдора с хрустом, от которого у Веры похолодело внутри. Фёдор пошатнулся, сделал шаг назад, споткнулся о порог выбитой двери. Казалось, победа близка, ещё одно усилие — и всё закончится. Иван шагнул вперёд, чтобы добить, чтобы навсегда покончить с этим кошмаром.
Продолжение :