Предыдущая часть:
Но тут судьба, жестокая и неумолимая, совершила свой роковой, непоправимый поворот. Фёдор, падая назад, инстинктивно выбросил вперёд ногу, подсекая Ивана, и одновременно, уже лёжа на спине, с отчаянием приговорённого с размаху ударил его ногой в грудь.
Ивана отбросило назад. Он нелепо взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, и с глухим, страшным, леденящим душу звуком ударился головой об острый угол массивного дверного косяка.
В наступившей вдруг мёртвой тишине этот звук прозвучал как приговор, как финальный аккорд всей этой кровавой драмы. Иван рухнул на пол, как подкошенный, как срубленное дерево. Он не застонал, не попытался встать, не пошевелился. Он просто лежал, неестественно раскинув руки в стороны, а из-под головы его на светлые, чисто вымытые доски пола начала быстро, пугающе быстро расползаться тёмная, густая, бордовая лужа.
— Ваня… Ваня! — прошептала Вера одними губами, не в силах поверить в то, что видит.
Фёдор, тяжело дыша, с трудом поднялся на четвереньки, потом на ноги. Он вытер кровь с лица рукавом и тупо, непонимающе уставился на неподвижное тело соперника. В его затуманенном водкой и яростью мозгу вдруг что-то переключилось. Хмель выветрился мгновенно, сменившись леденящим, животным ужасом. Он посмотрел на свои руки, на кровь, на монтировку, валяющуюся в углу, и до него дошло. Опять тюрьма. Но теперь это не будет хулиганка, не будет драка. Это «мокруха». Вышка. Или пожизненное. Навсегда. Конец.
Фёдор попятился к выходу, не сводя остановившегося взгляда с тела Ивана. Руки его затряслись мелкой дрожью, глаза забегали по комнате, ища путь к спасению. Он перевёл взгляд на Веру. Она сидела на полу, прижимая ладони ко рту, и смотрела на Ивана остановившимся, невидящим взглядом. Она даже не смотрела на него, на Фёдора. Он перестал для неё существовать.
— Я… я не хотел, — забормотал он, и голос его сорвался на противный, истеричный визг. — Он сам… Он упал, понимаешь? Я не виноват! Я не хотел!
Страх, дикий, первобытный страх наказания погнал его прочь из этого проклятого дома. Забыв про монтировку, забыв про шапку, забыв про свои угрозы и свою бредовую «любовь», Фёдор развернулся и бросился в разбитый дверной проём, в спасительную, чёрную, воющую тьму метели, подальше от этого страшного места, от этой липкой крови, от этих остановившихся глаз женщины, которую он якобы любил.
Вера не слышала, как он убежал. Не слышала воя ветра и скрипа половиц. Весь мир для неё сузился до одной точки — до неподвижного тела Ивана, из которого утекала жизнь.
Она на коленях, не чувствуя боли в разбитом плече, поползла к нему через холодный, залитый водой и кровью пол.
— Ваня, Ванечка, слышишь меня? — зашептала она, хватая его за плечи, пытаясь перевернуть. — Не молчи, пожалуйста, только не молчи! Открой глаза, миленький!
Руки её скользили по его куртке, пачкаясь в тёплой, липкой, страшной крови. Она перевернула его на спину. Лицо Ивана было белым, как свежевыпавший снег, белее смерти. На виске, там, где пришёлся страшный удар об угол, зияла глубокая рана, из которой медленно, но неостановимо вытекала жизнь.
Но инстинкты фельдшера, отточенные годами работы, сработали мгновенно, отсекая панику, отключая эмоции. В голове установилась звенящая, ледяная тишина. Остался только холодный, расчётливый разум профессионала, для которого нет места чувствам, есть только задача: спасти.
— Надя! — крикнула она командным, не терпящим возражений голосом, не оборачиваясь. — Быстро неси мою большую аптечку, оранжевую, знаешь где! И чистое полотенце, самое большое, которое в шкафу лежит! Быстро, дочка, бегом!
Девочка, дрожащая всем телом, заливающаяся слезами, выглянула из спальни. Увидев дядю Ваню, лежащего в луже крови, она зажала рот обеими ладошками, чтобы не закричать, но не убежала, не спряталась. Мамин властный, собранный тон привёл её в чувство, вернул способность двигаться. Она метнулась в комнату, слыша только стук собственного сердца.
Вера тем временем сорвала с себя кардиган, скомкала и с силой прижала к страшной ране на виске, пытаясь остановить этот кровавый фонтан, зажимая пальцами, давя изо всех сил, насколько хватало сил.
— Держись, слышишь? — шептала она, вглядываясь в его бледное, застывшее лицо. — Только держись! Ты не умрёшь, я тебе запрещаю! Ты не имеешь права, Ваня, слышишь? Не имеешь права оставить нас! Не сейчас, только не сейчас, когда я… когда мы…
Иван не отвечал. Его дыхание, если оно и было, стало совершенно поверхностным, почти незаметным, прерывистым и хриплым. Пульс под пальцами Веры, когда она нащупала сонную артерию, бился нитевидно, едва-едва, слабо, как у умирающей птицы, зажатой в кулаке.
Прибежала Надя с огромной оранжевой аптечкой и стопкой чистых, выглаженных полотенец.
— Мама, он умрёт, как папа? — спросила девочка, и в её тоненьком голоске было столько детского, невыносимого горя, что у Веры едва не разорвалось сердце.
— Нет! — рявкнула она почти зло, накладывая давящую повязку поверх кардигана, затягивая её так туго, как только могла. — Никто не умрёт! Слышишь? Никто! А ну быстро одевайся! Комбинезон, валенки, шапку! Мы едем в больницу!
— Но, мам, там метель на улице, и дядя Ваня такой тяжёлый… — Надя смотрела на мать огромными, полными слёз глазами.
— Мы справимся, — твёрдо сказала Вера, и в голосе её зазвенела такая сталь, что сомнения исчезли. — Бог поможет, если он есть. Бегом одеваться, я сказала!
Она понимала: скорая помощь сюда не доедет. Ни в такую дикую погоду, ни по таким сугробам, ни по такой дороге, которую замело за час. Счёт шёл даже не на минуты — на секунды. Большая кровопотеря, открытая черепно-мозговая травма. Если она будет ждать, если промедлит хоть немного, он умрёт у неё на руках. Прямо здесь, на этом холодном, залитом кровью полу.
Вера перевязала голову Ивана ещё раз, поверх кардигана, затянув узел изо всей силы, на какую была способна. Его лицо уже приобрело тот страшный, восковой оттенок, который так хорошо знаком любому врачу, — оттенок смерти, оттенок небытия.
— Помоги мне, Господи, если ты есть, — прошептала Вера одними губами, хватая Ивана под мышки и с нечеловеческим усилием взваливая его тяжёлое, безвольное тело на себя.
Откуда в ней, в этой внешне хрупкой, измученной женщине, взялись эти силы? Загадка природы, чудо, которое не объяснишь наукой. Наверное, это была та самая неведомая сила, которая позволяет матерям поднимать многотонные автомобили, чтобы спасти своих детей. Только спасала она сейчас не ребёнка, а любимого мужчину.
Вера, кряхтя, с хрустом в позвоночнике, кусая губы до крови, чтобы не закричать от боли и напряжения, поволокла Ивана к выходу, в разбитую дверь, в ледяную, воющую пасть февральской ночи.
Снаружи бушевал настоящий ад, выпущенный на свободу какой-то злой силой. Ветер сбивал с ног, швырял в лицо пригоршни колючего снега, залеплял глаза, норовя сбить с пути, запутать, заставить сдаться. Вера, собрав остатки сил в кулак, кое-как уложила Ивана на заднее сиденье своей старенькой «Мазды». Машина, словно понимая, что от неё сейчас зависит жизнь человека, завелась с третьего раза — чихнула, кашлянула на морозе, но мотор нехотя, но ровно заурчал, соглашаясь на этот отчаянный рывок. Надю Вера усадила вперёд, пристегнула дрожащими руками и, захлопнув дверь, бросилась за руль.
Машина тронулась, с трудом пробивая фарами плотную снежную пелену, которая, казалось, пыталась задушить свет, поглотить его в своей белой бездне. Вера вцепилась в руль мёртвой хваткой, костяшки пальцев побелели от напряжения. Она не чувствовала ни ледяного холода, пробирающегося сквозь щели в салон, ни острой боли в ушибленном плече, которое горело огнём при каждом движении. В зеркале заднего вида, всякий раз, когда позволяла дорога, она видела лишь бледное, безжизненное лицо Ивана, которое безвольно качалось в такт ухабам и ямам разбитой зимней дороги. Она везла его не просто в больницу — она везла его через чистилище, сквозь белую мглу, пытаясь вырвать у судьбы, которая так жестоко и настойчиво пыталась отнять у неё второго самого близкого мужчину.
— Живи! — твердила она, как заклинание, как молитву, давя на газ и вглядываясь в непроглядную темень. — Только живи, слышишь? Я всё прощу, всё отдам, только дыши! Не смей умирать, Иван, не смей!
Дорога в райцентр, обычно занимавшая от силы двадцать минут, сегодня превратилась в бесконечную, закольцованную ленту, ведущую в никуда, в серое марево, где не было ни ориентиров, ни надежды. А сзади, на старом, продавленном сиденье, залитом тёмной кровью, жизнь человека утекала капля за каплей, оставляя Веру один на один с её самым страшным, самым невыносимым кошмаром.
Старенькая «Мазда», словно чувствуя, что от неё зависит нечто неизмеримо большее, чем просто поездка из пункта А в пункт Б, ревела натужно, но упрямо, колёса с визгом вгрызались в снежную колею, выталкивая машину вперёд. Свет фар выхватывал из пляшущей, бешеной тьмы лишь пару метров убитой дороги — всё остальное тонуло в сплошном белом хаосе, где земля сливалась с небом, а верх — с низом. Метель, словно гигантская разъярённая птица, снова и снова била крыльями в лобовое стекло, пытаясь сбросить маленькую железную коробочку в кювет, в холодное, равнодушное небытие.
Вера уже не чувствовала своих рук. Пальцы, сжимавшие руль, одеревенели, стали чужими, словно привязанными к баранке верёвками. Вся её воля, вся жизненная сила, всё, что в ней оставалось, сконцентрировалось в одной единственной точке — в диком, нечеловеческом желании доехать, довезти, успеть. Она слилась с машиной в единое целое, чувствуя кожей каждый занос, каждую яму, каждую предательскую рытвину, выравнивая ход на грани безумной интуиции, на том уровне, где кончается логика и начинается чистое чудо.
Рядом, на пассажирском сиденье, свернувшись в маленький, жалкий комочек, тихо, почти беззвучно всхлипывала Надя. Девочка была напугана до полного оцепенения, до состояния, когда слёзы текут сами собой, но она каким-то детским чутьём понимала: маму сейчас трогать нельзя, нельзя отвлекать, нельзя даже дышать громко. Мама сейчас не просто мама — она воин, ведущий отчаянный бой со смертью, и в этом бою нет места слабости.
А сзади стояла тишина. Самая страшная тишина на свете, которая пугала Веру гораздо больше, чем дикий вой ветра за окном или завывание двигателя. Иван не стонал, не просил о помощи, не звал её. Он просто угасал, медленно и неотвратимо, как свеча на сквозняке, как огонёк в степи, который вот-вот погаснет навсегда.
Вера то и дело бросала быстрый, отчаянный взгляд в зеркало заднего вида, но видела лишь тёмный, неподвижный силуэт, безвольно мотающийся из стороны в сторону.
— Потерпи, родной, — шептала она пересохшими, потрескавшимися губами, и слова эти предназначались не только мужчине, распластанному на заднем сиденье, но и ей самой, чтобы не сойти с ума от ужаса. — Ещё немного, слышишь? Мы прорвёмся, я тебя вытащу. Ты не имеешь права уйти просто так, слышишь? Не сейчас, не после всего… Только не сейчас.
В голове, словно заезженная, до дыр протёртая пластинка, крутилась одна и та же мысль о чудовищной, невыносимой иронии судьбы. Два года назад она не смогла спасти мужа. Его забрала дорога, зимняя трасса, ночь. И вот теперь та же проклятая дорога, та же лютая ночь пытаются забрать второго человека, единственного, кто посмел коснуться её очерствевшего, замёрзшего сердца.
— Нет! — мысленно закричала она в чёрное, равнодушное небо, которое не желало её слышать. — Не в этот раз! Я выгрызу его у тебя, слышишь, гадина? Я не отдам, не дождёшься!
Впереди, сквозь белую пелену, наконец забрезжили огни райцентра — тусклые, размытые метелью, похожие на свет в конце туннеля, о котором пишут в книгах те, кто побывал на грани. Вере они показались самыми прекрасными маяками в мире, путеводными звёздами, вырванными у тьмы.
Она влетела на больничный двор, не сбавляя скорости, и резко затормозила у дверей приёмного покоя, подняв тучу снега, которая фонтаном взметнулась из-под колёс.
— Надя, сиди здесь! — скомандовала она жёстко, отстранённо, выпрыгивая из машины и даже не захлопнув дверь.
В приёмном покое было тихо и сонно. Заспанная медсестра на посту, молодая девчонка, увидев влетевшую женщину с безумными глазами, в одежде, пропитанной кровью, выронила из рук журнал, который листала от скуки.
— Носилки! Срочно! — голос Веры сорвался на пронзительный, дикий крик, от которого, казалось, задребезжали стёкла в шкафах с инструментами. — Тяжёлая черепно-мозговая, артериальное кровотечение, геморрагический шок! Быстрее, девочки, уходит парень, не копайтесь!
Механизм больничной жизни, смазанный адреналином, заработал мгновенно, как хорошо отлаженный часовой механизм. Загрохотали колёса каталки, выбежал дежурный хирург — пожилой, опытный Алексей Иванович, которого Вера знала ещё с тех времён, когда сама начинала работать в этой больнице практиканткой.
Они втроём вытащили Ивана из машины, и Вера на секунду зажмурилась, увидев, как его рука безвольно свесилась вниз, пальцы прочертили полосы по грязному, перемешанному со снегом асфальту. Повязка на голове, которую она наложила наспех, дома, была насквозь пропитана тёмно-алым, и это алое продолжало расползаться, увеличиваясь на глазах.
— В операционную! — коротко скомандовал Алексей Иванович, мельком взглянув на зрачки пострадавшего. — Группу крови срочно, давление на нуле, пульс нитевидный. Вера, ты как? Сама ранена? На тебе кровь.
— Не моя, — Вера мотнула головой, чувствуя, как адреналиновый угар, державший её всё это время, начинает медленно отступать, уступая место тошнотворной, выматывающей слабости. — Я в порядке, Алексей Иванович. Спасите его, умоляю, только спасите!
Когда двери операционного блока с шипящим звуком закрылись, навсегда отрезая её от Ивана, Вера прислонилась спиной к холодной, кафельной стене и медленно, как подкошенная, сползла вниз, прямо на грязный пол. Ноги больше не держали, они превратились в вату.
К ней подбежала Надя, которую сердобольная медсестра всё-таки завела внутрь, подальше от холода и темноты.
— Мама, он умрёт? — глаза девочки были полны слёз, но она держалась изо всех сил, глядя на мать с отчаянной надеждой.
— Нет, маленькая, — Вера притянула дочь к себе, обняла, пытаясь унять мелкую дрожь, бившую детское тельце. — Дядя Ваня сильный, он справится. Врачи ему помогут, они хорошие врачи, самые лучшие.
Сама она смотрела не останавливаясь на красную, зловещую лампу над дверью операционной. Этот свет был сейчас единственным солнцем в её обезумевшей вселенной, единственной точкой отсчёта, по которой она могла определять — есть ещё надежда или всё кончено. Минуты тянулись густо, как вязкий, тягучий мёд. Часы на стене, старые, с круглым циферблатом, тикали громко, навязчиво, равнодушно отмеряя время, которого у Ивана могло уже и не быть.
Через полчаса, которые показались Вере вечностью, двери операционной распахнулись. Алексей Иванович вышел первым, устало стягивая с лица окровавленную марлевую маску. Лицо его было серым, измождённым, под глазами залегли глубокие тени.
Вера вскочила, как ужаленная, метнулась к нему, вцепилась в рукав халата.
— Ну что? Что с ним, Алексей Иванович?
Хирург тяжело вздохнул и отвёл взгляд в сторону. Это движение Вера знала слишком хорошо — так врачи смотрят, когда не могут обещать ничего хорошего.
— Плохо, Верочка, — сказал он глухо. — Потеря крови критическая, просто чудовищная. Сосуд мы зашили, гематому убрали, но гемоглобин упал ниже плинтуса. Ему нужно переливание. Срочно, прямо сейчас, каждые пять минут на вес золота.
— Так в чём же дело? — Вера даже опешила от непонимания. — У вас же есть банк крови, я знаю, у вас всегда есть запас!
— В том-то и дело, что есть, — Алексей Иванович с досадой ударил кулаком по ладони, и в этом жесте было столько бессильной злости, что у Веры похолодело внутри. — У него, Верочка, группа крови четвёртая, резус отрицательный. Самая редкая, чёрт бы её побрал. Вера, у нас в запасе пусто. Вчера роженицу с такой же группой спасали, кесарево с кровотечением, всё подчистую выгребли. Ни одной дозы не осталось.
Продолжение :