Предыдущая часть:
Вдруг Иван остановился, вытер лоб тыльной стороной ладони и, словно почувствовав взгляд, повернул голову и посмотрел прямо на окно. Вера отпрянула, будто её застали за чем-то постыдным, и сердце заколотилось где-то у горла.
— Не смей, — приказала она себе, сжимая похолодевшими пальцами край подоконника. — Не привыкай. Он уедет. Все они уезжают или умирают. Ты не имеешь права на слабость.
Но сопротивляться переменам становилось всё труднее. Иван не просто жил в доме — он, казалось, задался целью починить весь её разрушенный, разваливающийся быт. Прибил оторвавшуюся ставню, которая хлопала на ветру уже месяц и не давала спать по ночам. Смазал петли у вечно скрипучей двери. А вчера, когда Вера вернулась с работы, обнаружила, что он починил калитку, которую в пьяном угаре снёс с петель Фёдор. Иван работал молча, без единой просьбы или напоминания, словно чувствовал какую-то неведомую вину за своё вторжение или пытался заранее искупить грехи, о которых Вера даже не догадывалась.
Самым же сложным испытанием для Ивана стала не физическая работа и даже не необходимость постоянно играть роль, а Надя. Девочка, истосковавшаяся по отцовскому вниманию, потянулась к нему, как подсолнух тянется к солнцу. Для неё он был вовсе не фотографом и не чужим мужчиной, а большим, добрым волшебником, который умеет делать смешные рожицы, знает тысячи весёлых историй и никогда не отказывает, когда просишь почитать сказку.
Вечером того же дня, когда за окнами сгустилась густая синяя тьма, Иван сидел в гостиной, просматривая на ноутбуке снимки, сделанные за день. Наденька, прижимая к груди альбом и цветные карандаши, несмело подошла к дивану и остановилась в двух шагах, переминаясь с ноги на ногу.
— Дядя Ваня, а что ты делаешь? — спросила она тихо, с любопытством заглядывая в экран.
Иван вздрогнул и медленно повернул голову. Перед ним стояла дочь убийцы — маленькая, хрупкая копия человека, который отнял у него всё. По его плану он должен был ненавидеть её всеми фибрами души, использовать как инструмент мести, украсть, спрятать, причинить боль. Но когда он смотрел в эти чистые, небесно-голубые глаза, в которых светилось столько доверия, его ненависть рассыпалась в прах, не в силах противостоять этой невинности.
— Я работаю, Надюша, — ответил он, и голос его прозвучал неожиданно хрипло. — Фотографии смотрю.
— А я нарисовала тебя, — девочка протянула ему листок. — Хочешь посмотреть?
На бумаге разноцветными карандашами был изображён человек с чёрной коробочкой фотоаппарата в руках, а рядом с ним — большой рыжий кот с зелёными глазами. Маркиз, кстати, признал Ивана с первого дня и сразу позволил себя гладить — верный знак, что человек не несёт в себе зла, как говорят в деревне.
— Похоже? — с надеждой спросила Надя, заглядывая Ивану в лицо.
Иван взял рисунок, и пальцы его невольно дрогнули, а в горле встал тяжёлый ком. Его собственный ребёнок, его нерождённый сын, мог бы быть сейчас примерно таким же возрастом, мог бы тоже рисовать, задавать вопросы, обнимать за шею. Боль потери, острая, как скальпель, снова резанула по душе, но рядом с ней вдруг возникло что-то другое, чему он пока не находил названия.
— Очень похоже, — выдавил он из себя, стараясь улыбнуться как можно естественнее. — Ты настоящая художница, Надюша. Просто молодец.
— А ты почитаешь мне? — тут же воспользовалась его расположением девочка. — Мама занята, она отчёты пишет, а я хочу сказку про Снежную королеву. Там так интересно!
Иван посмотрел на Веру, сидевшую за кухонным столом, склонившуюся над кипой медицинских карточек. Она подняла голову, встретилась с ним взглядом и тут же отвела глаза, но в этом коротком мгновении он успел прочитать что-то похожее на мольбу. Она не просила вслух, но всем своим видом показывала: пожалуйста, не отказывай, ей так нужен кто-то, кроме меня.
— Конечно, почитаю, — ответил он и, взяв книгу, которую Надя уже услужливо протягивала, начал читать.
Его голос — ровный, спокойный, с правильными интонациями — лился из гостиной на кухню, где Вера замерла, прислушиваясь. Он читал с выражением, менял голоса за героев, и Надя то затихала, затаив дыхание, то заливалась звонким смехом.
Этот смех дочери стал для Веры настоящим ударом. Она вдруг с ужасающей ясностью поняла, как сильно, как отчаянно её ребёнок нуждался в мужском тепле, в отцовской заботе, в том, чего она, Вера, как ни старалась, дать ему не могла. Женщина отложила ручку, закрыла лицо ладонями и зажмурилась, борясь с подступающими слезами. Ей хотелось плакать одновременно от бессилия и от какой-то щемящей благодарности. Этот чужой, случайный мужчина делал её дочь счастливой, пусть даже на короткое время, и за это она была готова простить ему всё, что угодно.
Атмосфера в доме накалилась до предела ещё через пару дней, когда сама природа, словно решив вмешаться в людские страсти, устроила настоящую драму. Началась буря — не просто метель, а настоящее светопредставление. Ветер рвал провода с такой силой, что они жалобно звенели, выл в трубе, как стая голодных волков, швырял в окна пригоршни колючего снега. Свет в доме моргнул раз, другой, жалобно замигал и погас окончательно, погрузив всё в непроглядную тьму.
— Опять подстанцию выбило, — вздохнула Вера, нащупывая в темноте коробок спичек. — Теперь до утра не починят, это точно.
Она чиркнула спичкой, зажгла керосиновую лампу и пару толстых свечей, расставив их по столу. Тёплый, живой огонёк выхватил из мрака бревенчатые стены, старую мебель, лица — и сразу стало уютно, словно они оказались в надёжной пещере посреди бушующей стихии. Тени заплясали по углам, причудливо меняя очертания предметов.
Ужинали при свечах. Простая еда — варёная картошка, домашние котлеты, солёные грузди, чёрный хлеб — в этом таинственном освещении казалась изысканным пиршеством. Надя, набегавшаяся за день по дому и напуганная грохотом бури, быстро утомилась и уснула, едва коснувшись подушки. И они остались вдвоём — Вера и Иван — в маленьком островке света посреди бушующего океана тьмы и ветра.
Иван смотрел на Веру сквозь неровное пламя свечи, и в этом мягком, колеблющемся свете её лицо казалось написанным старым мастером — строгим, одухотворённым, почти иконописным. Резкие, привычно нахмуренные черты словно смягчились, растворились в золотистых бликах, а в глубине глаз заплясали крошечные отблески огня, делая их бездонными и загадочными. Она была красива той особенной, взрослой красотой, которую не купишь и не нарисуешь — выстраданной, выношенной за годы одиночества и потерь, красотой, от которой у любого мужчины с нормальным зрением должно было перехватить дыхание.
— Спасибо вам, — вдруг тихо произнесла Вера, и голос её прозвучал непривычно мягко, почти робко. Она не поднимала глаз от тарелки, водила вилкой по картошке, будто решаясь на что-то важное.
— За что? — Иван удивлённо приподнял бровь, отвлекаясь от своих тяжёлых мыслей. Он действительно не понимал, за что она его благодарит.
— За Надю, — Вера чуть запнулась, подбирая слова. — За калитку, за дрова… Вы же не обязаны были ничего этого делать. Вы нам платите за постой, и этого вполне достаточно.
Иван пожал плечами, стараясь, чтобы голос звучал как можно беззаботнее, хотя внутри всё напряглось от её пронзительного взгляда.
— Да мне не сложно, Вера Петровна. Я сам в частном доме вырос, руки до сих пор помнят работу. Да и сидеть без дела, когда вокруг столько всего нужно сделать, я просто не привык.
Вера медленно подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза — тем самым своим пронзительным, рентгеновским взглядом, от которого ему становилось не по себе.
— А скажите честно, Иван, — она выдержала паузу, и в тишине было слышно только потрескивание свечи и завывание ветра за окном. — Зачем вы на самом деле приехали в нашу глушь? Вы совсем не похожи на человека, который ищет какую-то там фактуру для фотографий.
Иван внутренне напрягся, но постарался не выдать волнения.
— А на кого же я похож, по-вашему?
— У вас глаза… — Вера замялась, будто сомневаясь, стоит ли продолжать. — Не знаю, как сказать точнее… Печальные. Словно вы потеряли что-то очень важное. Или кого-то.
Иван машинально сжал вилку так, что костяшки пальцев побелели. Чёрт возьми, она видит его насквозь! Эта простая деревенская женщина с интуицией заправской ведьмы читает его душу как раскрытую книгу, перелистывая страницы одну за другой.
— Мы все что-то теряем, Вера, — ответил он уклончиво, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно. — Жизнь — это вообще череда потерь и, если повезёт, редких находок. Иногда, чтобы найти себя, нужно уехать туда, где тебя никто не знает и ничто не напоминает о прошлом.
— А я вот потеряла себя прямо здесь, — вдруг неожиданно разоткровенничалась Вера. Видимо, полумрак кухни, усталость и какая-то особая доверительность момента развязали ей язык, заставив говорить то, о чём она молчала даже с собой. — Два года назад я, считайте, умерла вместе с мужем. От меня осталась только оболочка, одна функция: мать и фельдшер. А всё остальное — сердце, душа, желания — сгорело в той аварии.
— Не говорите так, — Иван подался вперёд, сам не замечая, как близко приблизился к ней. — Вы живая. Очень даже живая, Вера. Я же вижу, как вы боретесь, как вы защищаете свой мир, свою дочь. Это вызывает… — он запнулся, подбирая слово, но вырвалось то, что было на самом деле. — Это вызывает огромное уважение. Восхищение, если хотите.
Между ними в тот миг проскочила искра — невидимая, но вполне осязаемая электрическая дуга, от которой у обоих перехватило дыхание. Вера почувствовала, как предательский румянец заливает щёки. Ей, вдове, давшей себе слово никогда больше никого не впускать в свою жизнь, вдруг стало безумно приятно слышать эти слова от красивого, сильного мужчины.
— Восхищение? — она горько усмехнулась, пытаясь спрятать смущение за иронией. — Скорее уж жалость. Одинокая баба с ребёнком, которую травит местный уголовник, как загнанного зверя. Чем тут восхищаться?
— Я не жалею вас, — твёрдо сказал Иван, и голос его прозвучал почти сурово. — Ни капли. Я…
Он не договорил. Слова застряли где-то в горле, пересохшем от волнения. Он хотел сказать: «Я боюсь вас. Я ненавижу вас за то, что сделал ваш муж». Но вместо этого вдруг с ужасающей ясностью понял, что хочет сказать нечто совершенно противоположное. Ему захотелось коснуться её руки, лежащей на столе, провести пальцем по морщинке меж бровей, защитить от всего мира — и от самого себя в первую очередь.
В этот самый момент дверь кухни с шумом распахнулась от мощного порыва сквозняка. Свеча отчаянно затрепетала, пламя заметалось, едва не погаснув. Вера вздрогнула и инстинктивно прижала руку к груди, там, где бешено колотилось сердце.
— Не бойтесь, — выдохнул Иван и, не отдавая себе отчёта, накрыл её ладонь своей.
Его рука была горячей, сильной, и Вера, к своему ужасу, не отдёрнула её. Секунду — всего одну долгую, бесконечную секунду — они сидели так, соединённые теплом ладоней над грубым деревенским столом, залитым воском оплывшей свечи. Она чувствовала, как от его пальцев к её сердцу бежит ток, заставляя его биться в сумасшедшем, давно забытом ритме. Ледяная броня, которую она два года выстраивала вокруг себя, дала глубокую, опасную трещину.
— Уже поздно, — прошептала Вера, с трудом разлепив пересохшие губы, и мягко высвободила руку. — Нужно спать. Завтра тяжёлый день.
Она резко поднялась из-за стола, подхватила свечу и, не оборачиваясь, почти выбежала из кухни. За закрывшейся дверью наступила тишина, нарушаемая лишь воем ветра да треском догорающих в печи дров.
Иван остался один в темноте. Сидел неподвижно, глядя на оплывший огарок свечи, и слушал, как бешено колотится его собственное сердце. Мысли путались: что он делает? Что, чёрт возьми, он творит? План мести, который он так тщательно вынашивал два года, рассыпался в прах, как карточный домик от одного дуновения ветра. Он приехал сюда, чтобы уничтожить врага, а нашёл несчастную, измученную женщину, которая умудрилась пробудить в нём чувство, которое он считал навсегда похороненным под плитой горя. Он хотел украсть её дочь, чтобы причинить боль, но эта девочка уже украла кусочек его сердца — вон там, на стене, висит её рисунок, где рядом с большим рыжим котом нарисован он, Иван, и подписано старательным детским почерком: «Наш папа».
— Я чудовище, — прошептал Иван, закрывая лицо ладонями.
Перед внутренним взором встало лицо погибшей Ирины. Она смотрела на него из глубины памяти с немым укором. Разве этого она хотела бы? Чтобы он превратился в похитителя детей, чтобы сломал жизнь женщине, которая, по сути, ни в чём не виновата, кроме того, что когда-то полюбила человека, оказавшегося за рулём той злополучной фуры?
В голове царил полный хаос. Иван понимал, что должен уехать — прямо сейчас, сию минуту, собрать вещи и сбежать в ночную метель, пока не натворил непоправимых бед, пока не влюбился окончательно и бесповоротно в ту, которую по всем законам справедливости должен ненавидеть. Но в то же время он осознавал: уехать не может. Не может оставить их одних. Потому что там, за забором, в темноте бродит настоящий зверь — Фёдор, который только и ждёт момента, чтобы напасть. Иван знал наверняка: если он сейчас уедет, Фёдор уничтожит Веру. Растопчет, сломает, изнасилует — сделает всё, что обещал в своих пьяных криках под окнами.
— Я останусь, — решил он наконец, глядя на догорающий огарок. — Я защищу их. А там… там будь что будет.
Мужчина тяжело поднялся и пошёл в свою комнату. Проходя мимо спальни Веры, он невольно задержался на мгновение. Дверь была приоткрыта, и он слышал её ровное, спокойное дыхание. Ему мучительно захотелось войти, упасть на колени, рассказать всё, вымолить прощение за свои чёрные мысли, за свой чудовищный план. Но Иван лишь осторожно, стараясь не скрипнуть, прикрыл дверь поплотнее, чтобы сквозняк не тревожил сон двух самых дорогих ему теперь женщин. Этой ночью он впервые за два года спал без кошмаров, не зная, что настоящий кошмар уже стоит на пороге и ждать осталось совсем недолго. Судьба, жестокая сценаристка, уже дописала следующий акт их драмы, и тот обещал быть кровавым.
Утро выдалось обманчиво ясным и тихим — редкий подарок посреди лютой февральской стужи. Солнце, обычно скупое на ласку в этих краях, вдруг щедро залило Прохоровку ослепительным светом, заставив сугробы сверкать миллионами алмазных искр. С крыш, согретых первыми лучами, звонко застучала капель, предвещая скорую весеннюю капель, и воздух пах уже не колючим морозом, а свежестью, влагой и мокрой корой. Казалось, сама природа решила дать жителям короткую передышку перед тем, как разразится настоящая буря.
Но в душе Фёдора царила беспросветная полярная ночь. Слухи в деревне, как известно, распространяются быстрее лесного пожара в засушливое лето. Стоило только бабе Шуре краем глаза увидеть, как высокий городской постоялец колет дрова во дворе Веры, а Маше из магазина заметить, как он покупает для маленькой Нади шоколадные конфеты, — и новость мгновенно обросла такими подробностями, одна другой пикантнее. К вечеру все уже «знали», что Верка зажила припеваючи с новым хахалем.
Фёдор узнал обо всём в том же проклятом магазине, куда зашёл с утра пораньше за добавкой, мучимый тяжёлым похмельем. Голова гудела так, словно внутри работал отбойный молоток, во рту было сухо, как в Сахаре, и каждая мышца ныла от вчерашнего перепоя.
— А ты чего, Федя, смурной такой с утра пораньше? — ехидно поинтересовался местный пропойца Санёк Косой, отираясь у прилавка в надежде, что ему тоже перепадёт. — Упустил, выходит, вдовушку-то?
— Пасть захлопни, — огрызнулся Фёдор, швыряя на прилавок смятые, пропахшие потом купюры. — Водку давай, Маша. И поживее.
— А чего сразу захлопни? — не унимался Косой, чувствуя себя в относительной безопасности в людном месте. — Тут всё село гудит, понимаешь. Верка-то наша барыня, считай, зажила по-человечески. Мужик у неё теперь городской, богатый, видать. Фотограф, говорят, живёт у неё который день, на машине катает, дочку балует шоколадками, а ты, выходит, в пролёте, Федя. Не судьба, значит.
Эти слова упали в воспалённый, отравленный алкоголем и злобой мозг Фёдора, как раскалённые угли в бочку с порохом. Кровь мгновенно ударила в виски, перед глазами поплыли багровые круги, кулаки сами собой сжались до хруста в суставах.
— Кто живёт?! — прохрипел он, хватая Косого за грудки с такой силой, что на старой, засаленной телогрейке затрещали швы. — Какой, к чёрту, фотограф?!
— Отпусти, дурной, — взвизгнула из-за прилавка Маша, испуганно пятясь к двери подсобки. — Я сейчас милицию вызову, Петрова! Живёт и живёт, тебе-то какое дело? Иван его зовут. Снимает комнату у неё уже больше недели. Человек он тихий, воспитанный, никого не трогает.
Фёдор разжал пальцы, и Косой, как куль с мукой, осел на грязный пол, судорожно хватая ртом воздух. Значит, правда. Пока он, Фёдор, выжидал, пока по-умному пытался взять её измором, какой-то заезжий хлыщ уже греет её постель. В его искалеченном, извращённом сознании сам факт проживания постороннего мужчины под одной крышей с Верой автоматически означал постель, измену, предательство. Он судил всех по себе, по своим животным инстинктам. Зверь внутри него, которого он с огромным трудом сдерживал все эти недели, наконец сорвался с цепи окончательно и бесповоротно. Ревность, смешанная с уязвлённым самолюбием и тюремными понятиями о «своём» и «чужом», требовала немедленной крови.
Фёдор вылетел из магазина, напрочь забыв про водку, и нос к носу столкнулся на крыльце с Иваном. Судьба, словно нарочно подстраивая декорации для финальной сцены драмы, свела их в этом месте в это время.
Иван, чисто выбритый, спокойный, в своей добротной тёмно-серой дублёнке, поднимался по ступенькам, отряхивая снег с ботинок. Он был само воплощение уверенности и благополучия — полная противоположность взлохмаченному, опухшему со сна и злобы Фёдору с его безумным, блуждающим взглядом.
Они замерли друг напротив друга, как два хищника, встретившиеся на одной тропе. Два мира, две правды, две силы.
— Ты что ли фотограф этот? — Фёдор сплюнул тягучую слюну прямо под ноги Ивану, всем своим массивным телом преграждая путь.
Иван медленно поднял глаза, и в них не было ни тени испуга. Он сразу понял, кто перед ним. Описание Веры оказалось пугающе точным: взгляд исподлобья, тяжёлый, давящий, длинный шрам через всю щёку, аура неконтролируемой агрессии, от которой у нормальных людей поджилки трясутся.
— Допустим, я, — спокойно ответил Иван, и голос его прозвучал ровно, даже чуть насмешливо. — А вам-то какое дело?
Эта спокойная насмешка взбесила Фёдора окончательно. Здесь, в деревне, его боялись все — от мала до велика. Никто не смел смотреть ему в глаза вот так, прямо и без страха.
— А такое! — Фёдор шагнул вперёд, сокращая расстояние до минимума, и на Ивана дохнуло перегаром, застарелым потом и немытой одеждой. — Ты на чужую территорию залез, фраер! Верка — моя баба, понял? Моя! Я её восемь лет ждал, на нарах о ней думал. А ты здесь никто, и звать тебя никак!
— Вера Петровна — свободная женщина, — холодно парировал Иван, не отступая ни на шаг, хотя внутри всё напряглось, готовое к любой неожиданности. — И она не вещь, чтобы делить её, как добычу. А вот вам бы я настоятельно посоветовал держаться от неё подальше. Она вас боится, а я, знаете ли, не люблю, когда женщин пугают.
— Ты мне угрожаешь?! Мне?!
Фёдор взревел и, не тратя больше слов на пустые разговоры, с дикой силой выбросил вперёд тяжёлый, как кувалда, кулак, целя прямо в челюсть наглому горожанину. Удар был такой мощи, что, достигни он цели, Иван, скорее всего, отключился бы мгновенно и рухнул замертво. Но Иван не был тем, кем казался. Годы занятий боксом в юности, армейская служба и отличная природная реакция сделали своё дело. Он легко, почти играючи, ушёл в сторону, пропуская кулак мимо уха, и тут же жёстко, профессионально перехватил руку нападавшего. Резкий рывок на себя, молниеносная подсечка — и огромный, массивный Фёдор с глухим, смачным звуком рухнул лицом в утрамбованный тысячами ног снег.
Толпа зевак, уже успевшая собраться у крыльца магазина, привлечённая громкими криками, дружно ахнула. Местный авторитет, гроза и ужас всего района, валялся в грязном сугробе, поверженный каким-то городским интеллигентом за долю секунды, как нашкодивший щенок.
Иван не стал его добивать, не стал пинать ногами, как поступил бы на его месте сам Фёдор. Он просто навис над ним, продолжая удерживать руку болевым приёмом, и наклонился к самому уху, чтобы слышал только он один.
— Слушай меня внимательно, — тихо, но с такой сталью в голосе, что у Фёдора по хребту пробежал холодок, произнёс Иван. — Ещё раз подойдёшь к её дому. Ещё раз хоть косо посмотришь в сторону Веры или её дочери. Я тебя либо посажу, либо просто сломаю. Выбирай сам, что тебе больше по душе. Ты меня понял?
Он резко отпустил руку и выпрямился, брезгливо отряхивая перчатки, словно прикоснулся к чему-то грязному и омерзительному.
Продолжение :