Роман великого русского классика Николая Семёновича Лескова «На ножах» коммунистами был запрещен. Советские литературоведы, оберегая политическое целомудрие советского читателя, посчитали, что сие произведение опошляет идеи революционного движения, женской эмансипации, крестьянского бунта. Лесков создал сатирические портреты "новых людей" — социалистов и нигилистов, которые, в его изображении, предстают как беспринципные мошенники, авантюристы и уголовники, прикрывающиеся высокими идеями. В романе нигилизм трактуется как философия вседозволенности и беспринципности.
Эти новые "борцы за народное счастье" легко превращаются в полицейских агентов, ростовщиков и циничных авантюристов, для которых благие социалистические идеи служат лишь прикрытием корыстных интересов. И действительно, если мы внимательно посмотрим на творцов русской революции, то увидим знакомую картину. Ульянов (Ленин) – судимый и сидевший за политические преступления, Джугашвили (Сталин) –судимый за разбой и грабёж, то бишь бывший уголовник. Троцкий, Свердлов, Дзержинский, список можно продолжать. Думали ли они о миллионах поломанных судеб, когда совершали тягчайшее преступление - государственный переворот в октябре 1917-го года? Да плевать они хотели на всех, им нужна была только власть. Явственно прослеживается какая-то дикая параллель между романом и реальными историческими событиями. Не правда ли?
На мой взгляд, в романе «На ножах» нет ни одного положительного героя, хотя, с этим можно долго спорить. Все они в разной степени повинны в случившихся трагедиях. Читатель, не знакомый с нашей страной, может подумать, что в России проживают одни подлецы. В этом общая, по мнению Лескова, сила традиции русского романизма.
«Когда в русской печати, после прекрасных произведений, «бедных содержанием», появилась повесть с общественными вопросами («Накануне»), читатели находили, что это интересная повесть, но только «нет таких людей, какие описаны». С тех пор почти каждое беллетристическое произведение, намекающее на новые кристаллизации элементов, встречалось с большим или меньшим вниманием, но с постоянным недоверием к изображению нового кристалла. В нем узнавали только нечто похожее на действительность, но гневались на недостатки, неполноту и недоконченность изображения и потом через несколько времени начинали узнавать в нем родовые и видовые черты.
Это же самое происходит отчасти с изображаемыми в этом романе двумя лицами: Подозеровым и его женой Ларисой, и особенно с последней. По отношению к первому, снисходительнейшие читатели еще милостиво извиняют автора приведением в его оправдание слов Гоголя, что «хорошего русского человека будто бы рельефно нельзя изображать», но зато по отношению к Ларе суд этот гораздо строже: автор слышит укоризны за неясность нравственного образа этой женщины, напоминающей, по словам некоторых судей, таких известных им лиц, которые, «не называясь умопомешанными, поступают как сумасшедшие».»
И правда, читаешь романы И.С. Тургенева «Накануне» (здесь я писал о нём) или «Рудин» (здесь я писал о нём) и думаешь, как много русских девушек ушли вслед за любимыми на балканскую войну, как много молодых мужчин, не найдя себя в России ушли на баррикады французской революции. Вот и в романе Лескова «На ножах» нет-нет, да и всплывает в памяти знаменитое выражение К.С. Станиславского «Не верю!». Ну неужели в России были все такие отъявленные негодяи!? И тем не менее, нигилизм, эгоизм, жадность, страстное желание любыми способами завладеть чужими средствами описаны автором романа просто великолепно. Роман выдержан в строгом старинном классическом стиле. Его нельзя читать быстро, ускользают красота русского слова, необычные и давно забытые выражения, некоторые нюансы психологического портрета героев. Роман объёмен и, я бы не сказал, что он читается очень легко. Кроме непривычного, старого слога, он, как и всякий другой роман той эпохи, содержит некоторые довольно немаленькие отступления. Часто автор пытается объяснить природу эгоизма героев своего произведения.
«Как панацея от всех бед и неурядиц ставилась «бабушкина мораль», и к ней оборотили свои насупленные и недовольные лики юные внучки, с трепетом отрекшиеся от ужаснувшего их движения «бесповоротных» жриц недавно отошедшего или только отходящего культа; но этот поворот был не поворот по убеждению в превосходстве иной морали, а робкое пяченье назад с протестом к тому, что покинуто, и тайным презрением к тому, куда направилось отступление. Из отречения от недавних, ныне самих себя отрицающих отрицателей, при полном отсутствии всякого иного свежего и положительного идеала, вышло только новое, полнейшее отрицание: отрицание идеалов и отрицание отрицания. В жизни явились люди без прошлого и без всяких, хотя смутно определенных стремлений в будущем. Мужчины из числа этих перевертней, выбираясь из нового хаоса, ударились по пути иезуитского предательства. Коварство они возвели в добродетель, которою кичились и кичатся до сего дня, не краснея и не совестясь. Религия, школа, самое чувство любви к родине, – все это вдруг сделалось предметом самой бессовестной эксплуатации. Женщины пошли по их стопам и даже обогнали их: вчерашние отрицательницы брака не пренебрегали никакими средствами обеспечить себя работником в лице мужа и влекли с собою неосторожных юношей к алтарю отрицаемой ими церкви. Этому изыскивались оправдания. Браки заключались для более удобного вступления в бесконечные новые браки. Затем посыпались, как из рога изобилия, просьбы о разводах и самые алчные иски на мужей… Все это шло быстро, с наглостию почти изумительною, и последняя вещь становилась горше первой.
В этой суматохе от толпы новых лицемеров отделялся еще новейший ассортимент, который не знаем как и назвать. Эти гнушались, ренегатством, признали за собою превосходство как пред погибающими, или уже погибшими откровенными отрицательницами, так и пред коварницами новейшего пошиба; но сами не могли избрать себе никакого неосудимого призвания. В своем шатании они обрели себя чуждыми всем и даже самим себе, и наибольшее их несчастие в том, что они чаще всего не сознают этой отчужденности до самых роковых минут в своей жизни. Они не знают, к чему они способны, куда бы хотели и чего бы хотели.»
На первый взгляд, сюжет романа прост: идёт яростное соперничество молодых людей за право жениться на очень богатой женщине – потенциальной вдове и завладеть её капиталами. Но прежде, она просила помочь спровадить богатого и старого мужа – генерала в мир иной. В этом соперничестве за возможность обогатиться все средства хороши. Работает старый лозунг: «Обогащайся, кто как может!». В итоге получилось расколотое общество, где каждый завистничает и старается навредить другому, где каждый друг с другом на ножах. Роман «На ножах» об обществе, в котором появились признаки кризиса. Этим непременно воспользовались многие люди, не имеющие ни моральных ценностей, этических тормозов, ни чести, ни совести. Они добивались своих корыстных целей любыми средствами, не гнушаясь ничем. Так было в начале 20-го века, так было в 90-е годы, когда многие недавние партийные и комсомольские работники превратились в откровенных бандитов и стяжателей. Так будет и тогда, когда мы вновь попытаемся революционным путём сотворить новый социализм, коммунизм и прочую политическую глупость. Только эволюционный путь развития, укрепление нравственности, исторических и духовных традиций сможет заглушить нигилизм и эгоизм некоторых людей.
Очень необычно Лесков описал антипод стремлению наживы, бесчестия и безнравственности. Им стал герой притчи «испанский дворянин». В контексте всего романа «На ножах», где разворачивается драма крушения идеалов и торжества цинизма, образ «испанского дворянина» играет ключевую роль. Притча об «испанском дворянине» утверждает, что даже в эпоху всеобщего нравственного падения и погони за выгодой есть люди, которые остаются верны себе и способны на подвиг самопожертвования и любви. Лесков создает вдохновляющий образ человека, чья бедность не унижает, а возвышает его, делая похожим на тех легендарных испанских грандов, которые могли явиться на бал в дырявом плаще, но оставаться при этом гордыми и независимыми.
Чем еще запомнился мне роман? Безусловно, изумительным описанием природы и людей.
«Да, Синтянина любила Ларису горячо и искренно. Лариса высока и очень стройна. Легкая фигура ее имеет свою особенность, и особенность эта заключается именно в том, что у нее не только была фигура, но у нее была линия, видя ее раз, ее можно было нарисовать всю одною чертою от шляпки до шлейфа. Ее красивая голова кажется, однако, несколько велика, от целого моря черных волос. У ней небольшое, продолговатое лицо с тонким носом, слегка подвижными и немного вздутыми ноздрями. При ее привычке меньше говорить и больше слушать, пунцовые губы ее, влажные, но без блеска, всегда, в самом спокойствии своем, готовы как будто к шепоту. Можно думать, что она отвечает и возражает на все, но только не удостоенная никого сообщением этих возражений. Она, как сказано, брюнетка, жгучая брюнетка. В ней мало русского, но она и не итальянка, и не испанка, а тем меньше гречанка, но южного в ней бездна. У нее совершенно особый тип, – несколько напоминающий что-то еврейское, но не похожее ни на одну еврейку. Еврейским в ней отдает ее внутренний огонь и сила. Цвет лица ее бледный, но горячо-бледный, матовый; глаза большие, черные, светящиеся электрическим блеском откуда-то из глубины, отчего вся она кажется фарфоровою лампой, освещенною жарким внутренним светом. Всякое ее движение спокойно и даже лениво, хотя и в этой лени видимо разлита спящая, но и во сне своем рдеющая, неутомимая нега. По виду она всегда спокойна; но покой ее видимо полон тревоги. Она совсем не кокетка, она вежлива и наблюдательна, и в ее наблюдательное кроется для нее источник ожесточающих раздражений. Она ребенок по опытности, и сама ничем не участвовала в жизни, но, судя по выражению ее лица, она всего коснулась в тишине своего долгого безмолвия; она отведала горьких лекарств, самою ею составленных для себя по разным рецептам, и все эти питья ей не по вкусу. Ее интересуют только пределы вещей и крайние положения. Ей хочется собрать и совместить, как в фокусе стекла, то, что вместе не собирается и несовместимо.»
А еще роман полон крылатых и очень метких выражений, которые обогатят любую речь.
- «Милый, умен как дьякон Семен, который книги продал, да карты купил;
- Да куда, странничек, бежать-то? Это очень замысловатая штучка! в поле холодно, в лесу голодно;
- – Да, ты живешь мастерски, живешь чисто и прекрасно;
- Бог даст хорошенько подкуемся, а тогда уж для всех и во всех отношениях пойдет не та музыка;
- Он не сдобрует, этот чудотворец;
- Ты всегда гол, как африканская собака;
- Пришпилили хвостик на гвоздик;
- Скверно я начинаю дебютировать дома!;
- Это очень вежливо и до подлости догадливо;
- Как ты злодейски хороша!;
- «На чьем возу едешь, того и песенку пой»;
- Вдруг разжаловала его из своих милостей;
- Что он прогусарил ее деньгами;»
Что еще? В 1998 году режиссером Александром Орловым был снят одиннадцатисерийный фильм «На ножах» по одноимённому роману Н.С. Лескова. Сериал снят добротно, прекрасная игра тщательно подобранных актёров, великолепные пейзажи. Но, как и любой сериал, он не выходит за рамки «Посмотрел и забыл», он не развивает кругозор, не расширяет словарно-фразеологический запас, не трогает душу. Но всё же он имеет одну замечательную особенность. После прочтения романа, сериал по-прежнему смотрится с интересом, а самое главное, он ярче высвечивает те моменты, которые были не столь выразительными при чтении. Таким образом, сам роман зазвучал в душе наиболее ярко и полно. Удивительный случай!
Благодарю Вас за то, что прочли статью. Всего Вам самого доброго! Будьте счастливы! Вам понравилась статья? Поставьте, пожалуйста, 👍 и подписывайтесь на мой канал