Продолжение. С самого начала 1-ю главу смотрите ТУТ.
ГЛАВА 20. НАШ ОТЛИЧНЫЙ, ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫЙ ЗАМПОЛИТ. И СТРАННЫЙ МАТРОС НИКУШКИН.
СЛЕДУЮЩИЕ 4 часа вахты мне предстояло провести вместе с мичманом Буховым. Ещё четыре часа в центральном посту лодки, где время течет тягуче, как разогретая смола, и где беседа - единственная отдушина, чтобы развеяться от моей монотонной учёбы.
Я полагал, что вчерашняя тема, посвящённая замполитам - этому странному, полупризрачному сословию на военном корабле, - исчерпана до дна. Мы препарировали их вдоль и поперёк, изучили все особенности их флотской судьбы. Но нет. Вопрос, оказывается, не был закрыт. Мичман Бухов, словно дождавшись, когда остынут вчерашние угли, вновь подбросил хворосту. И мы поехали дальше, углубляясь в ту же тему с её скользкими деталями.
Сегодня главный вопрос, который Бухов поставил ребром, звучал так: "А что, собственно, может делать флотский замполит? Какова его практическая, ощутимая польза, кроме той, что прописана в уставах?"
- В Киеве, в их "бурсе", - продолжил Бухов, понизив голос до почти змеиного шипения, - их учили управляться с единственной сложной техникой - это киноустановка "Украина". Научили их там крутить ручки и заряжать плёнку. А потом они, в массе своей, наглухо забывают и эти нехитрые премудрости. Мало того, корабельным расписанием они напрочь исключены из несения ходовых вахт и дежурств. Благодаря этой привилегии они стремительно забывают и те жалкие крохи штурманских навыков, которые успели впитать в стенах военно-морского политического училища. Бухов сделал паузу, давая мне прочувствовать глубину его "исследования".
- И что же мы имеем в сухом остатке? - продолжил он, загибая пальцы. - У лётчиков, скажем так, замполит летает. Штурвал держит, перегрузки терпит. У танкистов - замполит водит танк, гусеницами землю месит. А что же замполит-подводник делает? Он, как правило, не делает ничего. Ровным счётом ничего. Кроме одного - бьёт балду с утра до вечера и методично, капля за каплей, отравляет людям жизнь. Это моё обобщённое, годами выстраданное наблюдение, - подытожил мичман.
... НО НЕ БЫВАЕТ правил без исключений. И в следующем таком замечательном ислючении из правил у нас с Буховом не было разногласий: у нашего замполита старшего лейтенанта Василия Сергеевича Тарасенко было огромное достоинство, ставившее его на голову выше своих коллег с других лодок. Тарасенко, тоже окончивший киевскую "бурсу", прошедший первичную ступень - комсомольскую работу на флоте, вступил, наконец, на самостоятельную "замовскую" должность. И на ней смог остаться человеком!
Он не упивался собственной властью, не тешил самолюбие правом приказывать. Он делал, пожалуй, самое важное в своей работе - он не мешал работать другим. Он создавал вокруг себя как бы нейтральный вакуум, пустоту, при котором остальные члены экипажа могли спокойно делать своё дело. Никогда, ни с кем и ни при каких обстоятельствах он не делился соображениями о своей роли на лодке. Не пил кровь, не портил нервы, не выносил мозги пустыми сентенциями.
Скорее инстинктивно, чем осознанно, он чувствовал: его главная задача - отойти в тень, раствориться, не мешать. Но если уж обстоятельства требовали его вмешательства в воспитательный процесс - когда что-то шло наперекосяк, когда назревал конфликт, - Тарасенко делал это с такой филигранной корректностью и безболезненностью, что подчинённые порой не сразу понимали, что их только что "воспитали". Он не ранил их самолюбие, как обычно принято это делать - он его оберегал.
На нашей лодке деятельность замполита Тарасенко не била в глаза, она была почти эфемерна. Создавалась полная иллюзия, что наш замполит попросту не работает, отбывая номер. Но в этой его безмолвной, невидимой деятельности крылся секрет нормальной работы всех остальных. Показатели боевой и политической подготовки, как ни странно, были высоки. Впрочем, почему "как ни странно"? Всё закономерно: старый, матёрый командир Проценко и крепкий, сплаванный экипаж делали своё дело отменно. Замполит был этим доволен и делал всё для сохранения существующего положения, и это было высшим пилотажем в его работе.
Бухов поднял вверх указательный палец, призывая меня ко вниманию:
- Наш замполит - мировой мужик! Это тебе крупно повезло, что ты попал именно к нам на лодку. А вот на Балтике, где мне раньше довелось хлебать лихо, служил один такой… - Бухов закатил глаза, подбирая слово. - Мерзавец! Не то слово. Гнус редкостный. Такой бы и родную мать на губу отправил за косой взгляд.
- По моему разумению, - осторожно вставил я, чувствуя, что наша дискуссия становится всё интереснее, - они вообще, на своей должности, должны быть простыми и доступными. Должны вселять в нас, в экипаж, уверенность в завтрашнем дне, служить нравственным ориентиром и образцом для подражания. Я именно так это вижу.
- Это ты так думаешь, потому что твоя лейтенантская служба только-только начинается, - Бухов усмехнулся. - Ты не смотри на нашего зама. Я уже говорил тебе: ему в политотделе свои же "друзья" жизни не дают. Там же, понимаешь… ж...лизы собрались. Элита, блин. А наш зам - человек с принципами, он в их глазах крепкий орешек. Вот они его за это и клюют. И заклюют, помяни моё слово. Сожрут с потрохами и не подавятся.
- Что ж не жить им там, в политотделе, дружно и спокойно? - мне это действительно было непонятно. - Всё у них есть: элитное обслуживание в военторге, статус, власть, партийная "крыша"...
- Знаешь, что такое военная служба на самом деле? - Бухов опять перешёл почти на шёпот, в котором чувствовался служебный опыт. - Я тебе напомню про тот курятник, где куры сидят на жёрдочках и гадят друг другу на головы. У них в политотделе это вообще негласный закон жизни. Потому что туда лезут в основном люди… нехорошие. Шустрые. И получается такая закономерность: не будешь соседу в карман гадить - наверх никогда не выбьешься. Там это - двигатель карьеры, - разглагольствовал Бухов, и глаза его поблёскивали в свете плафонов центрального поста.
- Ты же этого не делаешь, - заметил я. - Не гадишь людям в карман.
- А зачем это мне? Я - мичман. Выше мичмана мне уже никогда не вырасти, хоть ты тресни. Это мой потолок. Поэтому звания и должности для меня - пустой звук. И вообще, мне карманы других не интересны.
- Так и мне, выходит, это не нужно - людям в карман гадить.
- Тебе это тоже ни к чему, я знаю, - Бухов согласно кивнул. - Ты - механик, чёрная кость, ручек телеграфов тебе не видать, как своих ушей. Тебе тоже в люди, в настоящее начальство, не выбиться, служа на флоте. Тут или грудь в крестах, или голова в кустах. Замполитом нужно было тебе становиться, комсомольскую жилку в себе растить. Но тогда бы ты по-другому себя повёл. Про все свои книжные идеи начисто забыл бы и запел с чужого голоса, да так складно, что заслушаешься.
- Это почему ты так считаешь? - я почувствовал в его словах противоречие. - Вот взять того же Тарасенко. Ты сам говоришь, он - исключение. Вот хороший пример: он не поёт с чужого голоса.
- Ты меня не понял, - Бухов досадливо поморщился и начал терпеливо разжёвывать, словно тупому ученику. - Может быть, ты бы и не стал плясать под их дудки. Не в твоём характере. Я допускаю. Но и в бригаде ты бы долго не задержался тогда. Вышибли бы в два счета. Вот и Тарасенко - правильный, порядочный, настоящий человек. А чем это кончится, по-твоему? Схарчат его в бригаде, как дважды два, и уберут куда-нибудь в Приморье, на одинарный оклад, подальше от всякой лафы. Чтобы другим неповадно было.
В этот момент сверху, с мостика, бесшумно, как тень, спустился старпом Логвин. Он подошёл к конторке, взял вахтенный журнал и уткнулся в него взглядом. И сразу - тяжёлая, вязкая тишина, нарушаемая лишь гулом вентиляции.
- Какие двигатели работают? - спросил он отрывисто, не поднимая головы от журнала.
Я сразу понял: вопрос ко мне. Не к Бухову. И не потому, что старпом не знает сам, что там работает. Всё он знает. Просто меня, вахтенного инженер-механика, пытается проверить и "прихватить" на мелочи. Но Бухов меня опередил, хотел, видимо, подстраховать на всякий случай:
- Левый дизель - малый ход, правый мотор - малый вперёд! - отчеканил он, стараясь придать голосу максимум официальности.
Старпому не понравилась эта буховская инициатива:
- Я спрашиваю лейтенанта, а не вас, Бухов! - с плеча рубанул он, чеканя каждое слово.
Я же на вахте, ну как мне это не знать? Я чётко и по форме ответил на вопрос.
- Как вентилируется аккумуляторная батарея? - тут же, как кнутом, щёлкнул старпом, не давая мне перевести дух.
- Дизелем в пятый, - доложил я, пристально глядя прямо в переносицу Логвину.
Он внимательно посмотрел на меня. В его голове, видимо, судорожно всплывал следующий пункт из списка возможных каверзных вопросов, но ничего подходящего в голову не лезло. Пауза затянулась, наполнилась напряжением.
- Та-а-ак… Хорошо, - нехотя протянул старпом, захлопнул журнал и, развернувшись, ушёл во второй отсек, растворившись в полумраке за переборкой.
Бухов проводил его взглядом. Как только старпом исчез в своей каюте, он зарычал, повёл плечами и быстро огляделся. В центральном посту никого, кроме нас, не было. Тогда мичман, словно спущенная с цепи собака, подскочил к огромному железному ящику системы сигнализации о пожаре и нанёс серию глухих, хлёстких ударов в текстолитовую табличку.
- Это как бы образ врага, - процедил он сквозь зубы, мрачно уставившись на предмет своего гнева. - Всё равно добью её к концу автономки… или я - не Бухов.
- И к чему это всё? - спросил я, удивлённый буховской выходкой.
- Не нравится мне этот ящик, - пожаловался Бухов, потирая ушибленные костяшки. - Всё время я его задеваю. Мешает он мне, понимаешь? Торчит тут, как бельмо на глазу.
- Так ты не носись по отсеку, как угорелый, и задевать не будешь, - резонно заметил я.
- Не могу, - отрезал Бухов. - Не могу я на одном месте стоять. Особенно после того, как старпома увижу. Это у меня, понимаешь, условный рефлекс выработался, как у собаки Павлова. Как вижу Логвина - кровь в голову приливает, ноги сами меня носят по отсеку. А этот ящик… он под руку и попадается.
Бухов вдруг громко хлопнул себя по лбу:
- Совсем забыл! Один момент, я сейчас приду! - и исчез в трюме.
Через секунду оттуда донеслась возня, недовольный, раскатистый буховский голос и жалобное, блеющее оправдание вахтенного трюмного. Строгий начальник мичман Бухов... Похоже, проводил воспитательную работу со своим подчинённым. Тут же он выскочил из трюма, сияя, и с видом фокусника продемонстрировал мне...
- Вещь! Раритет! Шедевр! - в руке он, любуясь, держал верхнюю крышку от кассетного магнитофона "Парус". Крышка была тщательно зачищена мелкой наждачной шкуркой. Видимо, Бухов обновлял заведомо старую вещицу.
- Отполирую до зеркального блеска, - мечтательно произнёс Бухов. - Покрою лаком в три слоя. Потом соберу всё в кучу. А затем… - он сделал многозначительную паузу, - обменяюсь с доктором на его новенькую импортную кофеварку. Вот так и приходится из г... а конфетку лепить. Знаешь, как эта операция по-умному называется?
- Ненужная трата времени, - предположил я, не разделяя его энтузиазма.
- Не угадал. В Америке, это называется "бизнес". А у нас, в великом и могучем СССР - "поменять трусы на часы", - Бухов весело расхохотался, довольный своей остротой. Как же, сам себе понравился.
- Я бы не стал этим заниматься, - покачал я головой. - Мне это кажется несерьёзным.
- А я и не занимаюсь, - осклабился Бухов. - Что я, дурак, что ли, личное время тратить? На это есть подчинённые. Дармовая сила. Вот, смотри, как надо работать с кадрами: Никушкин!!! - громко рявкнул Бухов и для верности топнул ногой по палубе. Из трюма, как чёртик из табакерки, бесшумно и мгновенно появился матрос. Лицо его было абсолютно бесстрастно, словно вырезано из дерева.
- Иди сюда! - позвал его старшина команды.
Матрос так же молча приблизился. Лицо его не выражало никаких эмоций.
- Значит, так, слушай, - начал Бухов наставительно. - Берёшь полировочную пасту. Всю, сколько есть. И начищаешь эту люминевую панель до такого блеска, чтобы сверкала, как… ну, сам понимаешь, как котовы причиндалы. Понял? Чтобы можно было в неё, как в зеркало, глядеть. Потом покрываешь лаком, даёшь просохнуть. Покрываешь вторым слоем. Потом докладываешь лично мне об исполнении. Всё ясно?
Матрос молча кивнул, бережно, как святыню, взял панель и бесшумно исчез в трюме. Бухов задумался, что-то прикидывая в уме, словно подсчитывая будущие дивиденды. Затем, заглянув мне в глаза, тихо, с расстановкой, почти шёпотом, произнёс:
- Что-то слишком много молчит этот Никушкин. Не к добру это… ох, совсем не к добру...
- Так это же хорошо, что молчит, - искренне удивился я. - Меньше болтовни, меньше демагогии. Исполнительный матрос, всё с полуслова понимает. Что тебе ещё надо? Мечта, а не подчинённый.
- Нет, - Бухов мрачно покачал головой, и в его глазах мелькнула тень тревоги. - Не нравится мне всё это. Темная лошадка... - он понизил голос до едва слышного шёпота, - у меня большое подозрение: наверное, он не Никушкин…
Я услышал - и не поверил своим ушам! Оказывается, этот Бухов может иногда выдавать такой эксклюзив, который и на голову не натянешь... Но то, что я услышал в следующую минуту, повергло меня в шок. Если бы не сидел - упал бы, наверное...
Следующая глава ЗДЕСЬ.
Начало смотрите ТУТ.
Подписаться можно ЗДЕСЬ.