РАССКАЗ. ГЛАВА 4.
Лето в тот год выдалось на славу.
После шумной, говорливой весны, когда река долго не могла успокоиться и все несла мутные воды, размывая берега, пришел июнь — теплый, ласковый, щедрый.
Тайга стояла в полном соку — кедры налились темной зеленью, лиственницы распушились нежной хвоей, молодые березки оделись в яркий, клейкий наряд.
По полянам цвел иван-чай — целые моря малинового цвета, над которыми гудели пчелы с утра до вечера.
Воздух стоял густой, пряный, настоянный на травах и солнце.
В доме Астаховых жизнь текла размеренно и ладно.
Настя оказалась не просто хорошей хозяйкой — она была как подарок судьбы.
С ее появлением в доме стало светлее, теплее, уютнее.
Она пела за работой — тихо, протяжно, старинные песни, что от матери переняла.
И голос у нее был чистый, высокий, как у лесной птахи.
Мирон ходил за ней хвостиком, ловил каждый взгляд.
По утрам, уходя на работу, целовал долго, нежно, и Настя краснела, отворачивалась, а глаза сияли.
— Люблю вас, Астаховы, — шутил отец, поглядывая на молодых. — Дружно живете.
— А как иначе? — улыбалась Настя. — Семья — она одна.
Амелия смотрела на них и радовалась
. Правда, радовалась.
Но иногда, в минуты затишья, когда Настя уходила в огород, а Мирон на реку, ее накрывало.
Тихо, незаметно, чтобы никто не видел.
Садилась на крыльцо, смотрела на закат и думала.
Думала о том, что у нее тоже могло бы так быть.
Если бы... если бы тогда, два года назад, Виктор увидел в ней не девчонку, а женщину.
Если бы выбрал ее, а не Лидию. Если бы...
Она трясла головой, прогоняя мысли. Вставала и шла работать. Работа спасала всегда.
***
В середине июня началась сенокосная страда.
В Заветном это время было самым важным.
От того, сколько заготовишь сена, зависела жизнь скотины зимой.
А значит, и жизнь всей семьи. Мужики уходили на заливные луга с ночевкой, бабы гребли и ворошили, дети подносили воду и собирали щавель для похлебки.
Амелия работала наравне с мужиками.
Коса в ее руках ходила легко и споро — Мирон научил еще в прошлом году.
Она выходила в луга затемно, когда роса еще тяжелым серебром лежала на траве, и возвращалась затемно, валясь с ног от усталости.
Но в этой усталости было спасение. Когда падаешь на постель и засыпаешь мертвым сном — не снится ничего.
Ни сны, ни воспоминания, ни он.
Луга под Заветным раскинулись широко, насколько глаз хватало. Река делала здесь большую петлю, и в пойме намыло плодородной земли — трава стояла в пояс, сочная, густая, пахучая.
Клевер розовел шапками, тимофеевка тянулась вверх, метелками покачивала, а по краям, у самой воды, цвел таволгой — сладко, приторно, так что кружилась голова.
В этом году сена ждали много.
И работали от зари до зари.
Мирон косил литовкой — широко, размашисто, трава ложилась ровными рядами.
Настя шла следом, ворошила, раскладывала для просушки.
Иногда они переглядывались, и в этих взглядах было столько тепла, что Амелия отворачивалась, делая вид, что занята граблями.
Как-то в обед, когда солнце стояло в зените и жара стала невыносимой, все потянулись к реке — умыться, остудиться.
Амелия присела на берегу, ополоснула лицо, с наслаждением подставила его легкому ветерку.
Рядом плюхнулась Настя.
— Устала? — спросила ласково.
— Есть немного, — улыбнулась Амелия.
— Ты молодец, — Настя посмотрела на нее с теплотой.
— Так работаешь — любо-дорого. А я боялась сначала, что не примете меня.
— Глупая, — Амелия взяла ее за руку. — Ты наша теперь. Сестра.
Настя вдруг всхлипнула, прижалась к плечу.
— Мелли, а у тебя... никого нет? Почему одна?
Ты же красивая, добрая, работящая. Мужики засматриваются, я вижу.
Амелия замерла. Потом медленно ответила:
— Не сложилось пока.
Может, позже.
— А может, ты все еще... — Настя осеклась, поняв, что сболтнула лишнее.
— Что — еще? — голос Амелии стал ровным.
— Ничего, — испугалась Настя. — Прости, если что не так.
— Все так, — Амелия встала, отряхнула подол.
— Пойдем, отдохнули.
Работа ждет.
Настя смотрела ей вслед и думала: есть в этой девушке тайна.
Глубокая, спрятанная.
И глаза у нее — как у человека, который однажды умирал, но выжил. И теперь живет, но не до конца.
****
К вечеру, когда солнце клонилось к закату, на лугах становилось особенно красиво.
Косые лучи золотили скошенную траву, длинные тени ложились от стогов, и воздух наполнялся той особенной, предзакатной тишиной, когда все звуки слышны особенно отчетливо — и птица вдалеке, и плеск рыбы в реке, и чей-то далекий смех.
Амелия любила это время.
Любила сесть на скошенный вал, обхватить колени руками и смотреть, как уходит солнце, как зажигаются первые звезды, как тайга на том берегу темнеет, сливаясь с небом.
Сегодня она сидела одна.
Мирон с Настей ушли к костру, где мужики варили уху.
Звали ее, но она отказалась. Хотелось побыть одной.
И вдруг — шаги за спиной.
Она обернулась.
По тропинке от деревни шел человек. Высокий, худощавый, с котомкой за плечами.
Приблизился — и сердце ее сначала ухнуло вниз, а потом забилось где-то в горле.
Андрей Петрович.
Охотовед. Тот самый чужак, что уехал осенью.
— Здравствуйте, Амелия, — сказал он, останавливаясь в нескольких шагах. — Не ждали?
Она встала, поправила платок, стараясь унять дрожь в руках.
— Здравствуйте. Вернулись?
— Вернулся.
Практику продлили.
Решил, что Заветное — самое лучшее место для исследований.
Он улыбнулся, и улыбка у него была теплая, открытая, совсем не городская.
— Можно присесть? Устал с дороги.
Она кивнула, и он опустился на траву рядом.
Снял котомку, достал флягу, предложил воды.
Она отказалась.
— А вы не изменились, — сказал он, глядя на нее.
— Все такая же... таежная.
— А вы изменились, — ответила она. — Похудели.
— Работа, — усмехнулся он. — Много ходил по лесам. Но здесь — лучше. Здесь — домой возвращаюсь.
Они помолчали
. Солнце садилось за тайгу, и небо на западе полыхало багрянцем и золотом.
— Я о вас думал, — вдруг сказал он тихо. — Зимой, в городе, среди суеты. Думал: как там эта девушка с зелеными глазами?
Все ли у нее хорошо?
Амелия вздрогнула, повернулась к нему.
— Зачем?
— Не знаю, — пожал он плечами. — Просто... запомнились вы мне.
По-хорошему запомнились.
Она молчала, не зная, что ответить. А он смотрел на закат и говорил дальше:
— Знаете, я много где был.
Города, институты, ученые собрания. А счастья — нет.
А здесь, в тайге, — оно есть.
В этой тишине, в этих людях...
В таких, как вы.
— Что вы знаете обо мне? — горько усмехнулась она. — Ничего вы не знаете.
— Знаю, — спокойно ответил он. — Вижу, что душа у вас раненая.
И ношу вы носите тяжелую.
И не плачете, хотя хочется.
Она вскочила, готовая убежать.
Но он тоже встал и положил руку ей на плечо — легко, невесомо, но остановил.
— Не убегайте. Я не враг.
Я просто... рядом буду.
Если позволите.
Она стояла, чувствуя его руку на плече, и вдруг поняла: не страшно. Не больно.
Спокойно. Впервые за долгое время — спокойно.
— Поздно уже, — сказала она тихо. — Мне пора.
— Идите, — кивнул он. — Но я еще приду. Если прогоните — уйду.
А нет — так и будем соседями.
Она пошла к костру, где слышались голоса и смех.
Шла и чувствовала спиной его взгляд — теплый, спокойный, не требующий ничего.
*****
В городе у Виктора дела шли все хуже.
На заводе случилась заминка — сокращали людей.
Он попал под сокращение, хотя работал исправно.
Сказали: извини, парень, не ко двору пришелся.
Месяц без работы, поиски, унижения.
Лидия пилила каждый день: денег нет, есть нечего, что делать будем?
Он злился, уходил из дома, бродил по улицам.
Однажды, в пьяном угаре, чуть не подрался с какими-то урками, еле ноги унес.
Домой вернулся под утро, разбитый, злой.
Лидия спала, раскинувшись на кровати, храпела, и лицо у нее во сне было некрасивое, отекшее, чужое.
Он сел у окна, закурил.
Смотрел на серый рассвет над городом и думал об одном.
Там, в Заветном, сейчас солнце встает над тайгой. Роса на траве, туман над рекой, птицы поют. И она... Амелия. Спит, наверное, в своей каморке, и волосы разметались по подушке.
Что она делает? Думает ли о нем? Или забыла, выкинула из сердца?
Он сжал виски руками.
Голова раскалывалась, душа болела.
— Вить, — позвала Лидия сквозь сон. — Ты где?
— Здесь, — ответил он глухо.
— Иди спать. Завтра пойдешь, работу искать.
— Пойду.
Он лег, отвернулся к стене.
Лидия придвинулась, обняла его сзади тяжелой, горячей рукой.
А он лежал и чувствовал, что задыхается.
В этом городе, в этой комнате, в этой жизни.
Надо что-то менять. Но как? И куда?
Мысль о возвращении в Заветное приходила все чаще.
Там дом. Там родители.
Там — она.
Но как вернуться? С чем?
С пустыми руками, с женой, которая стала чужой, с разбитой жизнью?
Стыдно. Страшно. Но тоска сильнее.
****
Август в Заветном выдался сухим и теплым.
Сено убрали, стога стояли по лугам — высокие, тугие, пахучие.
Началась грибная пора.
Амелия ходила в лес каждый день, возвращалась с полными корзинами.
Иногда одна, иногда с Андреем Петровичем.
Он оказался хорошим спутником — неболтливым, внимательным, знающим лес.
Рассказывал о повадках зверей, о травах, о звездах.
Ни разу не пытался приблизиться, не заговаривал о чувствах.
Просто был рядом. И от этого присутствия на душе становилось легче.
Однажды они сидели на поляне, среди краснеющих листьев брусники, и пили чай из термоса. Осень уже дышала в затылок — утра стали холодными, ночи длинными, и птицы собирались в стаи.
— Амелия, — сказал он вдруг. — Я скоро уеду. Совсем.
Она замерла с кружкой в руках.
— Практика кончается. Отчет надо сдавать. А потом... предложили работу в заповеднике, далеко отсюда.
На год, может, на два.
Она молчала, смотрела в кружку.
— Но я вернусь, — добавил он тихо. — Если вы... если ты захочешь меня ждать.
Она подняла глаза. В них было удивление, и страх, и надежда — маленькая, робкая, почти неслышная.
— Зачем тебе это? — спросила она. — Я же... я не свободна.
Сердцем не свободна.
— Знаю, — кивнул он. — Но сердце — оно живое.
Может отболеть. Может — выздороветь.
Я подожду.
Если разрешишь.
Она долго молчала. Потом встала, подошла к нему и положила руку на плечо.
— Не обещаю, — сказала тихо. — Но... спасибо тебе. За все.
Он взял ее руку, поцеловал легко, как целуют святыню.
— Я вернусь, Амелия. Верь.
Она не ответила.
Только кивнула и пошла в лес, к дому, к своей жизни.
А он смотрел вслед и думал: ради такого взгляда, ради такой женщины — стоит ждать.
Сколько угодно.
Осень в тот год пришла внезапно — холодная, ветреная, с затяжными дождями.
Тайга стояла мокрая, почерневшая, роняла листья в грязь. Река вздулась, потемнела, несла мутную воду.
Птицы улетали — длинными вереницами тянулись на юг, и крик их был печален и тревожен.
Амелия провожала Андрея Петровича.
Он стоял на подводе, махал рукой, а она смотрела и не знала, что чувствует.
Пустота? Нет. Не пустота. Что-то другое — теплое, живое, похожее на надежду.
Подвода скрылась за поворотом. Амелия постояла еще немного, потом повернулась и пошла домой.
Осень. Дождь. Тишина.
А в душе — впервые за долгое время — что-то шевелилось. Что-то, похожее на весну.
****
Осень в тот год стояла долгая и прямая, как нитка суровой пряжи.
Сентябрь выдался на редкость погожим — солнце светило по-летнему щедро, но уже без жары, а по ночам землю сковывал первый хрупкий ледок.
Тайга стояла в золоте и багрянце — лиственницы горели желтым пламенем, осины трепетали красными листьями, и только кедры да пихты темнели вечной зеленью, подчеркивая эту осеннюю роскошь.
Воздух был чист и прозрачен, как родниковая вода.
Пахло прелой листвой, грибами и той особенной, щемящей свежестью, которая бывает только в таежную осень — когда понимаешь, что тепло уходит, и впереди долгая зима, и надо успеть надышаться, насмотреться, налюбоваться напоследок.
Амелия любила это время.
Любила ходить в лес одна, слушать тишину, смотреть, как кружатся в воздухе золотые листья, как белка таскает в дупло последние припасы, как небо становится высоким-высоким и синим-синим, почти нестерпимо синим.
В этом году она особенно часто убегала в тайгу.
Там, среди вековых деревьев, можно было не притворяться.
Можно было сесть на замшелый валун, обхватить колени руками и думать.
Думать о том, о чем запрещала себе думать дома, среди людей.
О Викторе.
Он не выходил из головы.
Ни днем, ни ночью, ни в работе, ни в минуты отдыха.
Она гнала эти мысли, ругала себя, убеждала, что все прошло, что она свободна, что Андрей Петрович...
Но стоило остаться одной — и образ его всплывал снова.
Живой, настоящий, до боли знакомый.
Как он смотрел на нее на свадьбе. Как стоял у колодца, виноватый и потерянный.
Как Лидия злилась, таская его за рукав. Как он уезжал — и обернулся в последний миг.
Этот взгляд она помнила особенно. В нем было столько боли, столько невысказанного, что сердце заходилось.
— Глупая, — шептала она себе.
— Чего ждешь? У него жена. У него жизнь.
А ты... ты кто?
Но где-то в самой глубине души, в том потаенном уголке, куда даже себе страшно заглядывать, жила надежда.
Маленькая, глупая, невозможная надежда, что все может измениться. Что он вернется.
Что поймет.
Что выберет ее.
****
Она ждала.
Каждый день, выходя за ворота, она невольно смотрела на дорогу — туда, откуда приезжают в Заветное. Каждый скрип колес, каждый дальний голос заставлял сердце биться чаще.
А потом — разочарование, горькое, привычное.
Осень тянулась медленно. Листья опадали, дни становились короче, ночи — длиннее. А она все ждала. И сама не могла объяснить — чего?
*****"
В городе у Виктора жизнь дошла до крайней черты.
После сокращения на заводе он перебивался случайными заработками — разгружал вагоны, колол дрова, даже подрядился чистить выгребные ямы, лишь бы были деньги.
Лидия пилила каждый день.
— Что это за жизнь? — кричала она, швыряя на стол скудную еду.
— На что мы жить будем?
Я так не могу! Я в деревню хочу, к матери!
— А я не хочу? — взрывался он. — Думаешь, легко мне здесь?
— А кто виноват?
Сам уехал, сам меня выдернул!
Я тебя не просила!
— Ты сама рвалась! Сама кричала — в город, в город!
— А ты мужик или кто?
Должен обеспечивать!
Эти ссоры повторялись каждый день, как по писаному.
Слова одни и те же, интонации одни и те же, и только пропасть между ними росла с каждым разом.
Лидия менялась на глазах.
От прежней пышной красавицы не осталось и следа — она располнела еще больше, двигалась тяжело, дышала с хрипом.
Лицо отекло, под глазами мешки, волосы тусклые, вечно нечесаные.
Она перестала следить за собой — зачем, если все равно никто не смотрит?
А если и смотрит муж, то с такой тоской, что лучше бы не смотрел вовсе.
По ночам она плакала.
Тихо, чтобы он не слышал, но он слышал.
Лежал, смотрел в потолок и думал: как дошли до жизни такой?
Где та Лидка, что смеялась на всю деревню, пела частушки, плясала так, что гармонист сбивался?
Где та девка, ради которой он бросил все — дом, тайгу, и ту, другую, с зелеными глазами?
Нет той Лидки. И не будет.
Однажды, вернувшись с очередной подработки, он застал жену в слезах. Она сидела на кровати, сжимая в руках письмо.
— Что случилось? — спросил он устало.
— Мать пишет, — всхлипнула она. — Отец заболел.
Тяжело. Зовут домой.
Он молчал, переваривая новость.
А она подняла на него глаза — красные, опухшие, и в них впервые за долгое время не было злости. Только страх и отчаяние.
— Вить, может, поедем?
А? Ну ее, эту жизнь городскую. Домой поедем.
Там отец, там мать, там... там хоть дышится.
Он долго смотрел на нее. Потом сел рядом, взял за руку.
— Лида, — сказал тихо. — Я и сам об этом думаю.
Каждый день думаю.
— Правда? — глаза ее вспыхнули надеждой.
— Правда.
Только... ты понимаешь, что назад дороги не будет?
Что люди скажут? Что мы не справились, сбежали?
— А плевать, — вдруг жестко сказала она. — На людей плевать.
Я жить хочу, Витя.
По-человечески жить.
А здесь разве жизнь?
Он обнял ее — впервые за долгие месяцы.
И она прижалась к нему, как раньше, в самом начале, когда только поженились.
— Поехали, — сказал он. — Соберемся и поедем.
*****
Сборы были недолгими.
Вещей нажили немного — что привезли, с тем и уезжали.
Комнату сдали хозяевам, с работой рассчитались.
Через неделю они стояли на вокзале, ждали поезда, который повезет их назад, в тайгу, домой.
Лидия молчала, куталась в платок. Виктор курил, смотрел на рельсы, уходящие вдаль, и думал.
Домой. В Заветное.
Там увидят его — неудачника, вернувшегося с пустыми руками. Там будут жалеть, перешептываться за спиной.
Там — она. Амелия.
Что он скажет ей? Как посмотрит в глаза?
Он не знал.
Знал только одно: больше так жить нельзя.
Надо начинать сначала.
Хоть как-то.
Поезд подошел, гремя и пыхтя.
Они забрались в вагон, нашли свои места. Лидия сразу задремала, утомленная сборами и дорогой.
А Виктор сидел у окна, смотрел на проплывающие мимо поля, перелески, деревеньки и думал.
С каждой верстой, приближающей его к Заветному, сердце билось все сильнее. Страх и надежда смешались в тугой, болезненный узел.
Что там? Что ждет?
******
В Заветном жизнь текла по-прежнему.
Астаховы готовились к зиме.
Отец ладил сани, Мирон с Настей заканчивали утеплять дом — конопатили стены, закладывали мох в пазы.
Мать варила варенье из последних ягод, сушила грибы, солила огурцы в больших кадках.
В доме пахло так вкусно, что дух захватывало — укропом, смородиновым листом, чесноком, квашеными яблоками.
Настя хлопотала по хозяйству, пела свои протяжные песни, и голос ее лился по дому, заполняя все углы теплом и уютом.
Мирон смотрел на жену и не верил своему счастью.
Каждое утро просыпался — и удивлялся: она рядом.
Его. Настя.
Спит, уткнувшись носом в подушку, волосы разметались, губы приоткрыты.
Такая родная, такая любимая.
Он осторожно целовал ее в висок, она вздыхала во сне, улыбалась и тянулась к нему.
— Мирошка, — шептала. — Не спится?
— Спи, спи, — гладил он ее по голове. — Я так, просто смотрю.
— Насмотрелся уже, — смущалась она.
— Никогда не насмотрюсь.
И они лежали, обнявшись, слушая, как за окном шумит ветер, как потрескивает печь, как возится в хлеву скотина.
И в этой утренней тишине было столько счастья, что словами не передать.
Амелия смотрела на них и радовалась.
Правда, радовалась.
Но иногда, в минуты слабости, уходила в свою каморку, садилась на кровать и смотрела в маленькое окошко, за которым желтел и редел лес.
Она была рада за брата.
Она любила Настю, как сестру.
Она не завидовала — нет.
Но почему-то на душе было горько. Почему у всех получается, а у нее — нет?
Вечерами, когда семья собиралась за ужином, становилось особенно тепло.
Отец рассказывал байки, мать подкладывала всем добавки, Мирон шутил, Настя смеялась.
А Амелия сидела, слушала и чувствовала: она часть этого. Часть семьи, часть тепла, часть любви.
Но в груди — пустота. И никак не заполнить.
Иногда она ловила на себе материнский взгляд — тревожный, понимающий.
Мать все видела, все понимала. Но молчала.
Знала: словами тут не поможешь.
*****
Однажды вечером, когда за окнами выл ветер и первые снежинки закружились в воздухе, в дом Астаховых постучали.
Мирон пошел открывать.
Вернулся — бледный, растерянный.
— Там... Витька приехал. С Лидкой.
У Амелии сердце сначала остановилось, а потом забилось бешено, где-то в горле.
Она встала, оправила платье, поправила платок. Лицо — спокойное, ровное.
Никто не должен видеть.
— Ну пусть заходят, — сказал отец. — Не на улице же им стоять.
Виктор вошел — осунувшийся, почерневший, с глубокими тенями под глазами.
За ним — Лидия, толстая, некрасивая, с испуганным взглядом.
— Здравствуйте, — сказал Виктор глухо. — Принимайте обратно блудных.
Повисла тишина.
Все смотрели на них, не зная, что сказать.
А потом мать всплеснула руками:
— Да проходите, чего встали! С дороги, поди, голодные? Насть, собирай на стол!
И началась обычная суета — гостей кормить, поить, расспрашивать. Амелия помогала, носила тарелки, наливала чай.
И ни разу не взглянула на Виктора.
Ни разу.
А он смотрел на нее.
Неотрывно, жадно, как утопающий хватается за соломинку.
Смотрел, как она двигается — легко, плавно, как молодая березка на ветру.
Как волосы убраны под платок, но выбиваются темные прядки.
Как губы сжаты в ровную линию.
Она не смотрела. И это было страшнее всего.
Лидия сидела за столом, ела жадно, много, и поглядывала на мужа. Видела, куда он смотрит, и губы ее кривились.
— Вкусно у вас, — сказала она громко, чтобы заглушить тишину. — Соскучилась по домашнему.
— Ешь, ешь, — подкладывала мать. — На дорожку надо хорошо поесть.
Амелия вышла во двор, будто за водой.
Прижалась спиной к стене, закрыла глаза. Руки дрожали.
Вернулся. Приехал. Здесь.
Господи, дай сил.
Она постояла минуту, другую, потом набрала в грудь воздуха, взяла ведра и пошла обратно.
В дом, к людям, к нему.
К своей судьбе.
Ночью долго не могла уснуть. Лежала, смотрела в потолок, слушала, как за стеной разговаривают родители, как Мирон с Настей шепчутся в своей половине. И думала.
Она ждала. Ждала все это время. И вот он вернулся.
Но что теперь? Что дальше?
Он женат. У него Лидия.
И она, Амелия, должна делать вид, что ничего не случилось.
Что все прошло.
Что ей все равно.
А сможет ли?
За окном падал первый снег — редкий, робкий, тающий, едва коснувшись земли.
Тайга темнела вдалеке, молчаливая и вечная.
И в этой тишине было что-то успокаивающее.
Время покажет. А пока — надо жить. Работать. Ждать.
Она и не заметила, как уснула. И снился ей Виктор — молодой, веселый, катящий ее на спине по песчаному берегу. И она смеялась, звонко, счастливо, как в детстве.
Проснулась от собственного смеха. Села на кровати, прижала ладони к щекам — мокрые.
Слезы.
Или счастье?
Она не знала.
. Продолжение следует.
Глава 5.