РАССКАЗ. ГЛАВА 5.
Зима в тот год пришла рано и сурово.
Уже в середине ноября ударили такие морозы, что старики не припомнили — давно такого не было.
Река встала за одну ночь, схватилась крепким, синим льдом, и по нему сразу проложили санный путь до самой волости.
Тайга стояла белая, пушистая, припорошенная снегом по самые макушки, и только кедры темнели пятнами среди этого белого безмолвия.
Воздух стоял сухой и звонкий. Каждый звук разносился далеко-далеко — стук топора в соседней деревне был слышен за пять верст, лай собак отдавался эхом в распадках, а по ночам, когда мороз крепчал, деревья трещали так, словно стреляли из ружей.
В доме Астаховых было тепло и уютно.
Печь топили с утра до вечера, и в горнице стоял тот особенный, пряный дух, который бывает только в настоящей деревенской избе — смесь печного тепла, сушеных трав, свежего хлеба и еще чего-то родного, домашнего, невыразимого словами.
Настя расцветала на глазах.
Она ходила по дому легкая, счастливая, и живот ее потихоньку округлялся под сарафаном.
Мирон не мог на нее наглядеться. Провожал на работу — целовал, встречал — целовал, а по вечерам сажал к себе на колени, гладил по животу и шептал что-то ласковое, отчего Настя краснела и прятала лицо у него на груди.
— Мирошка, ну хватит, — смущалась она. — Люди же увидят.
— Пусть видят, — смеялся он. — Пусть завидуют.
Мать с отцом только переглядывались и довольно улыбались.
Дождались внуков. Теперь бы только Бог дал, чтоб все хорошо прошло.
Амелия смотрела на них и радовалась.
Правда, радовалась.
Но иногда, в минуты затишья, когда Настя уходила отдыхать, а Мирон возился во дворе, она садилась у окна и смотрела на заснеженную улицу, на дым, вьющийся из труб, на редких прохожих, кутающихся в тулупы.
И думала.
Думала о том, что у брата все есть.
А у нее — ничего. Только работа, только дом, только долгие зимние вечера, когда можно сидеть и смотреть на огонь в печи, слушать, как потрескивают дрова, и вспоминать.
Вспоминать — это все, что ей осталось.
Виктор устроился на лесоповал.
Работа была тяжелая, опасная, но платили там хорошо, а другой работы в деревне не было.
Он уходил затемно, возвращался затемно, вымотанный, злой, с больной спиной и мозолями на руках.
Лидия встречала его ворчанием — то еда не так сготовлена, то денег мало, то соседи косо смотрят.
— Чего ты хочешь? — устало спрашивал он. — Я работаю как проклятый. Больше не могу.
— А я могу? — огрызалась она. — Сижу в четырех стенах целыми днями.
Подруг нет, матери нет, ты вечно на работе. Детей нет...
Последние слова она выплевывала с такой горечью, что Виктор вздрагивал.
Дети. Больная тема.
Она ходила к знахаркам, пила травы, ездила в город к докторам — все без толку.
Пусто было в ней, пусто.
Он жалел ее.
Правда, жалел. Но жалость эта была тяжелой, как камень на шее.
Он чувствовал себя виноватым, хотя не знал, в чем виноват
. В том, что женился?
В том, что не любит? Но разве сердцу прикажешь?
Иногда, возвращаясь с работы, он видел Амелию.
Она шла по улице — легкая, стройная, в теплом платке, из-под которого выбивались темные волосы.
Лицо ее было спокойным и светлым, как утренний снег.
Она шла, не замечая его, или делала вид, что не замечает.
Он замирал, смотрел вслед, и сердце его сжималось от тоски.
Как раньше?
Раньше она подбегала, смеялась, хватала за руку, тараторила без умолку.
Раньше она смотрела на него такими глазами, что дух захватывало.
А теперь — проходит мимо, будто он пустое место.
Он хотел подойти, заговорить, спросить, как она, как жизнь.
Но ноги не несли, язык не поворачивался.
Страх.
Страх услышать в ответ холодное, равнодушное «нормально».
Страх увидеть в ее глазах ту же пустоту, что и тогда, у колодца.
Он боялся. И молчал.
А она молчала тоже.
*****
В начале декабря, когда морозы немного отпустили и снег повалил густыми хлопьями, в Заветное вернулся Андрей Петрович.
Амелия увидела его еще издалека — высокую фигуру с котомкой за плечами, шагающую по заснеженной дороге.
Сердце ее дрогнуло — не то от радости, не то от тревоги.
Он пришел прямо к ним.
— Здравствуйте, — сказал, сбивая снег с валенок. — Принимайте гостя. Командировка у меня здесь. Надолго.
Мать всплеснула руками, засуетилась с угощением.
Отец пожал руку, одобрительно крякнул. Мирон хлопнул по плечу. Настя заулыбалась.
А Амелия стояла в стороне и смотрела.
Он подошел к ней, остановился в шаге.
— Здравствуй, Амелия.
— Здравствуй, Андрей.
В глазах его было столько тепла, столько надежды, что она отвела взгляд.
Слишком много. Слишком явно.
Она не знала, как на это реагировать.
Он поселился в той же избе, что и в прошлый раз.
Стал приходить к ним в гости, помогать по хозяйству, носить воду, колоть дрова.
С отцом они подружились, с Мироном тоже — вместе на охоту ходили, рыбачили.
А с Амелией... с Амелией он был особенно осторожен.
Не лез, не навязывался, не говорил о чувствах.
Просто был рядом.
Приносил ей то книжку интересную, то конфет городских, то ветку какую необычную — смотри, какая красота. Рассказывал о своих исследованиях, о зверях, о тайге.
Спрашивал совета, будто она в лесу больше его понимала.
И она оттаивала потихоньку.
С ним было легко. Спокойно.
Можно было молчать — и это молчание не тяготило.
Можно было говорить о пустяках — и это не казалось пустым. Он не требовал ничего, не ждал ничего, не давил.
Но иногда она ловила его взгляд — долгий, пристальный, полный такой нежности, что сердце замирало.
И понимала: он ждет. Ждет, когда она созреет. Ждет, когда сможет принять его любовь.
А сможет ли?
***
Однажды они пошли в лес за хворостом.
День выдался тихий, морозный, солнечный.
Снег искрился под ногами, деревья стояли в белых кружевах, и воздух был такой чистый, что кружилась голова.
Они шли по тропинке, проваливаясь в снег, и Андрей рассказывал о своих планах.
— Здесь, в Заветном, хочу остаться, — говорил он. — Насовсем.
Место хорошее, люди хорошие.
И работа есть.
Она молчала, слушала.
— Понимаешь, — продолжал он, — я много где был.
А счастье — оно здесь.
В тишине этой, в лесу, в реке.
И в людях... в одном человеке.
Она остановилась, повернулась к нему.
— Андрей, не надо, — тихо сказала она. — Я не могу.
Не сейчас.
— Я знаю, — кивнул он. — Я не тороплю. Я просто говорю.
Чтоб ты знала.
Они пошли дальше. И долго молчали. Только снег скрипел под ногами да где-то далеко стучал дятел.
Вдруг из-за поворота показалась фигура. Виктор.
Он шел с лесоповала, усталый, злой, с топором за поясом.
Увидел их — и замер.
Амелию.
И рядом с ней — этого городского, что ходит за ней хвостом, смотрит влюбленными глазами.
Кровь ударила в голову.
— Здорово, — процедил он сквозь зубы.
— Здравствуй, Виктор, — спокойно ответил Андрей.
Амелия молчала.
Смотрела на Виктора — и в глазах ее было что-то такое, от чего у него внутри все перевернулось.
Не боль, не обида. Спокойствие. Ровное, холодное спокойствие.
— Хворост собираем, — сказала она ровно. — Холодает.
— Вижу, — буркнул он.
Они разминулись на тропинке. Виктор пошел дальше, сжимая кулаки.
А они — в лес, к своим делам, к своему разговору, к своей жизни, в которой ему не было места.
Он обернулся.
Они шли рядом, и Андрей что-то говорил, а Амелия слушала, склонив голову.
И в этой картине было что-то такое правильное, такое гармоничное, что у Виктора защипало глаза.
Он пошел дальше, проваливаясь в снег, и думал только об одном: потерял. Все потерял.
И теперь смотрит со стороны, как другой завоевывает то, что могло быть его.
****
В доме его встретила Лидия с обычным ворчанием.
— Где шлялся? Ужин стынет.
Опять, поди, к ней ходил?
Видел я, как вы там на тропинке встречались.
— Не выдумывай, — устало ответил он.
— А чего мне выдумывать?
У меня глаза есть.
Ходит она, крутит хвостом, а этот городской за ней таскается. И ты туда же.
— Замолчи, — тихо сказал он. — Замолчи, Лида.
Не доводи.
Она открыла рот, чтобы ответить, но увидела его лицо — и осеклась. Таким она его не видела никогда. Глаза пустые, мертвые, губы сжаты в нитку.
— Вить... — позвала она испуганно.
Но он уже вышел, хлопнув дверью.
Стоял на крыльце, курил, смотрел на заснеженную улицу.
Там, в конце, мелькнули две фигуры — она и он.
Зашли в дом Астаховых. Скрылись за дверью.
А он стоял и курил, и думал, что жизнь его — сплошная ошибка. И не знал, как это исправить.
****
В доме Астаховых было тепло и радостно.
Настя сидела у печи, вязала маленький носочек, и лицо ее светилось таким счастьем, что Амелия засмотрелась.
— Мелли, иди сюда, — позвала Настя. — Посмотри, какой маленький. Для нашего.
Амелия подошла, взяла в руки крошечный вязаный носочек — и вдруг почувствовала, как защипало в глазах.
— Хороший будет, — сказала она тихо. — Крепкий.
— Ага, — Настя погладила живот. — Уже толкается.
Сильный будет, в отца.
Мирон, услышав это, подлетел, прижался ухом к животу жены.
— А ну, дай послушать! Толкается, говоришь?
— Дурак, — засмеялась Настя. — Еще рано слышать.
— А я слышу! — упрямо заявил Мирон. — Сердцем слышу.
Они обнялись, и в горнице стало так светло от их счастья, что даже лампы не нужны были.
Амелия стояла в стороне и смотрела.
И вдруг подумала: а ведь у нее могло бы так быть.
С Виктором. Дети, семья, тепло.
Если бы тогда...
Она тряхнула головой, отгоняя мысли. Подошла к окну.
За окном падал снег.
Густой, крупный, он засыпал улицу, крыши, деревья.
Тайга вдалеке стояла белая, молчаливая, вечная.
И вдруг она увидела его.
Виктор стоял у калитки, смотрел на их дом.
Стоял и не уходил, хотя мороз кусал лицо.
Стоял и смотрел на окно, за которым она стояла.
Сердце ее дрогнуло.
— Мелли, — позвала Настя. — Иди чай пить.
— Иду, — ответила она, отворачиваясь от окна.
Когда она обернулась снова — его уже не было. Только снег кружился в воздухе, заметая следы.
Было? Не было?
Она не знала.
Знала только, что душа рвется на части. И не знает, как собрать эти осколки воедино.
*****
Вечером того же дня, когда все улеглись спать, Амелия долго сидела у окна.
Смотрела на звезды, на морозное небо, на далекие огоньки в деревне.
Думала.
О Викторе — том, что стоит у калитки и не решается войти.
Об Андрее — том, что рядом, терпеливый и добрый.
О Насте с Мироном — счастливых, любящих, ждущих ребенка.
О себе — застрявшей между прошлым и будущим, между болью и надеждой.
За окном трещал мороз. Тайга молчала. И только где-то далеко-далеко ухал филин — тоскливо, одиноко, как ее душа.
***
После Рождества ударили такие морозы, что даже старики, видавшие всякое, качали головами — не припомнят такого.
Столбик термометра упал далеко за сорок, и воздух стал плотным, звенящим, обжигающим.
Дышать было больно, деревья трещали в ночи, как живые, иней оседал на ветвях густым серебряным кружевом, и солнце в полдень висело бледным пятном, почти не грея.
Река встала намертво.
Лед был такой толщины, что по нему не только сани — груженые подводы ходили, и то не проваливались.
Снег скрипел под ногами так, что за версту было слышно, когда кто идет. Тайга замерла, притихла, спрятала зверье в берлоги и норы, и только изредка прокричит кедровка, нарушая эту мертвую тишину.
В избе Астаховых спасались теплом.
Печь топили с утра до вечера, заслонку держали закрытой, чтоб жар не выдувало.
По вечерам собирались все вместе в горнице — отец с Мироном чинили сбрую, мать с Настей пряли, вязали, шили приданое для будущего малыша.
Амелия чаще всего сидела у окна, смотрела на заснеженную улицу, на редких прохожих, кутающихся в тулупы до самых бровей, и думала.
Думала она теперь часто.
Слишком часто.
Андрей Петрович приходил почти каждый вечер.
Приносил то книжку, то интересную заметку из газеты, то просто садился у печи, грел руки и рассказывал о своих делах
. Он вписался в их семью удивительно легко — словно всегда здесь был.
Отец с ним советовался о пушнине, Мирон о тайге, мать расспрашивала о городе, о житье-бытье.
Даже Настя, обычно стеснительная с чужими, улыбалась ему и подкладывала пирожков.
Только с Амелией он был особенно осторожен.
Не лез, не навязывался, не ждал ничего. Просто был рядом.
И от этого присутствия на душе становилось теплее, хотя она себе в этом не признавалась.
Иногда они сидели вечерами вдвоем — когда все расходились по своим делам.
Он читал ей вслух стихи, каких она никогда не слышала, или рассказывал о дальних странах, где бывал, о морях и горах, о городах с диковинными названиями.
Она слушала и представляла — как там, за пределами тайги, за пределами этой жизни, которую она знала с рождения.
— А ты бы хотела увидеть все это? — спросил он однажды.
Она задумалась.
— Не знаю. Наверное, страшно.
Там все чужое. А здесь — дом.
— Дом, — повторил он. — Это главное. Я вот свой дом ищу. Может, нашел.
Она отвела глаза. Поняла, о чем он. Но ответить не могла.
Не сейчас.
******
Настя с каждым днем становилась все круглее и краше.
Живот рос, и она ходила по дому важно, как гусыня, поглаживая его и улыбаясь чему-то своему.
Мирон не отходил от нее ни на шаг. Даже на работу ходить стал меньше — боялся оставить одну.
— Мирошка, ну что ты как наседка, — смеялась Настя. — Я не больная. Рожать еще не скоро.
— А вдруг? — упрямо твердил он. — Всяко бывает. Я лучше рядом побуду.
Мать только головой качала — вся в отца пошел, такой же заботливый.
И вспоминала, как Игнат ее с первым Мироном тоже с рук не спускал, на дорожку каждое утро крестил.
Амелия смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается что-то теплое и горькое одновременно. Радость за брата. И тоска по тому, чего у нее нет.
По ночам ей снился Виктор.
Разный — то молодой, веселый, катающий ее на спине; то тот, с последней встречи на тропинке — с болью и тоской в глазах; то чужой, далекий, уходящий в снежную мглу. Она просыпалась с мокрыми щеками и долго лежала, глядя в темноту, слушая, как за стеной потрескивает печь.
За что? Почему она не может его забыть? Почему сердце не слушается разума?
Она не находила ответа.
****
На Крещение морозы немного отпустили.
Выглянуло солнце, снег заискрился ослепительным блеском, и даже дышать стало легче.
В деревне готовились к празднику — мужики прорубали проруби в реке для крещенского купания, бабы пекли пироги, дети готовились к колядкам.
Виктор с утра ушел на лесоповал. Работа в такие морозы была каторжной, но деваться некуда — надо кормить семью.
Лидия осталась дома одна.
Сидела у окна, смотрела на улицу, на прохожих, на детей, играющих в снежки, и думала.
Она тоже думала. Много. Слишком много.
О том, как сложилась ее жизнь.
О том, что муж смотрит на нее с жалостью, а не с любовью.
О том, что нет детей и, кажется, уже не будет.
О том, что вон та девушка, Амелия, которую она всегда считала соперницей, сейчас расцвела, похорошела, и на нее засматриваются мужики.
А она, Лидия, превратилась в толстую, некрасивую бабу, от которой муж шарахается.
Горечь подкатывала к горлу, щипала глаза.
— Господи, за что? — шептала она. — Чем я прогневала?
Ответа не было.
Вдруг она увидела в окно Виктора. Он шел не с работы — легко одетый, без шапки, и шел не домой, а в сторону дома Астаховых.
Сердце ее упало.
Она накинула тулуп, выскочила на улицу.
— Вить! — крикнула. — Ты куда?
Он обернулся. Лицо бледное, глаза дикие.
— Никуда. Гуляю.
— Врешь! — она подбежала, схватила за рукав. — К ней идешь?
К Амельке?
— Отпусти, — выдохнул он. — Лида, отпусти.
— Не пущу! — закричала она. — Ты мой муж!
И никуда ты не пойдешь!
Люди начали оглядываться.
Из окон выглядывали соседи. Виктору стало стыдно, противно, тошно.
— Идем домой, — сказал он глухо. — Идем.
Она повисла на нем, рыдая.
Он потащил ее в дом, чувствуя на себе чужие взгляды, и думал только об одном: как дошли до жизни такой?
А Амелия в это время сидела у окна в своем доме и смотрела на эту сцену.
Видела, как Лидия повисла на Викторе, как они ушли, как захлопнулась дверь.
И вдруг поняла: не будет ничего. Никогда.
Он не уйдет от нее.
Не сможет. Слишком слабый, слишком жалостливый, слишком правильный.
Бросить жену — это не про него.
А она? Она так и будет ждать? Сколько можно?
Встала, отошла от окна. Подошла к печи, прижалась лбом к теплому боку. И стояла так долго, пока не пришла Настя и не тронула за плечо.
— Мелли, ты чего? Плохо?
— Нормально, — ответила она, не оборачиваясь. — Все нормально.
Вечером пришел Андрей.
Принес свежий номер газеты, конфеты для Насти и какую-то диковинную штуку — маленький фонарик, который зажигался от нажатия кнопки.
Дети, собравшиеся в избе, ахнули, загалдели. Даже взрослые с интересом разглядывали чудо техники.
— Городское, — усмехнулся отец. — У нас такого нет.
— Будет, — улыбнулся Андрей. — Время идет, все меняется.
Амелия смотрела на него и вдруг поймала себя на мысли, что он красивый.
Не мужицкой, грубой красотой, как Виктор, а какой-то другой — тонкой, умной, непривычной.
И глаза у него добрые. Очень добрые.
Он поймал ее взгляд и улыбнулся. Просто улыбнулся, без всякого подтекста. И от этой улыбки на душе стало тепло.
После ужина, когда все разошлись, они остались вдвоем в горнице. Сидели у печи, смотрели на огонь. Молчали.
— Амелия, — сказал он вдруг. — Я завтра уезжаю.
Она вздрогнула, повернулась к нему.
— Куда?
— В город. Отчет сдавать. И потом... потом меня в Москву вызывают. Надолго. Может, на полгода, может, на год.
Сердце ее сжалось.
— Надолго, — повторила она тихо.
— Да. Но я вернусь, — он взял ее руку, осторожно, словно боясь спугнуть. — Я обязательно вернусь.
Если ты... если ты захочешь меня ждать.
Она молчала. Смотрела на огонь, на его руку, на свои пальцы в его ладони. И думала.
Ждать. Она уже ждала.
Два года ждала того, кто не придет. А этот — придет.
Точно придет.
— Андрей, — сказала она тихо. — Я не знаю, что у меня в душе. Там так все перепутано... так больно...
— Я знаю, — кивнул он. — Я все знаю. И не тороплю.
Просто... знай, что я есть. И буду. Всегда.
Она подняла на него глаза. В них блестели слезы.
— Спасибо тебе.
Он наклонился, поцеловал ее руку — легко, невесомо, как целуют святыню.
— Я вернусь, Амелия. Верь.
Она кивнула. И впервые за долгое время почувствовала, что надежда — не пустой звук.
***
Утром он уехал.
Амелия стояла на крыльце, смотрела, как подвода скрывается за поворотом, и думала о том, что сказала бы ему, если бы могла.
Что он стал ей дорог.
Что с ним спокойно.
Что, может быть, именно такие и нужны — не для боли, а для жизни.
Но не сказала.
Не успела. Или не решилась.
Вздохнула, поправила платок и пошла в дом. Работа ждала.
Жизнь ждала.
А Виктор в это время сидел у себя в избе, смотрел в стену и думал о том, что вчера чуть не сорвался.
Чуть не пошел к ней. Чуть не разрушил все.
Лидия спала за перегородкой, всхлипывая во сне. Жена. Его жена. Которую он не любит, но бросить не может.
Что делать? Как жить?
Ответа не было. Только мороз трещал за окном, и тайга стояла белая, равнодушная, вечная.
****
Прошел месяц. Другой.
Весна приближалась медленно, нехотя.
В феврале еще мели метели, морозы по ночам держались крепкие, но днем солнце уже пригревало сильнее, с крыш начинало капать, и снег оседал, терял свою искристость.
Настя готовилась к родам.
Живот стал огромным, ходила она тяжело, с одышкой. Мирон не отходил от нее, помогал во всем, даже вязаться пытался — смешно, неуклюже, но от души.
— Сын будет, — уверял он. — Чую.
— Дочь, — спорила мать. — По всем приметам девочка.
— А мне все равно, — улыбалась Настя. — Лишь бы здоровый.
В доме готовились к прибавлению. Пеленки, распашонки, зыбку мастерили — все с любовью, с заботой.
И в этой суете Амелия находила спасение от своих мыслей.
А мысли все равно приходили.
Иногда она видела Виктора на улице. Он всегда отводил глаза, проходил мимо, здоровался сквозь зубы и ускорял шаг.
А она смотрела вслед и чувствовала, как боль потихоньку уходит.
Не сразу, не вдруг, но уходит.
Однажды они столкнулись у колодца. Вдвоем.
Никого рядом.
— Здравствуй, Мелли, — сказал он тихо.
— Здравствуй, Витя.
Стояли, смотрели друг на друга. Он — виноватый, потерянный. Она — спокойная, умудренная.
— Ты как? — спросил он.
— Нормально. А ты?
— Живу, — усмехнулся он горько. — По-другому не умею.
— Это хорошо, — сказала она. — Жить надо. Дальше.
Он хотел что-то добавить, но она уже взяла ведра и пошла. Легкая, быстрая, не оглядываясь.
А он стоял и смотрел вслед.
И вдруг понял: отпустило.
Не ее, а его. Она уже свободна.
А он — нет.
И никогда не будет.
*****
В марте, когда снег начал таять всерьез и по дорогам потекли ручьи, у Насти начались схватки.
Мирон метался по дому как угорелый, мать командовала, отец грел воду.
Амелия помогала, чем могла, и молилась. Всеми богами, каким только знала.
Крики Насти разносились по дому, и Мирон рвался в горницу, но его не пускали.
— Сиди, мужик, — говорила мать строго. — Твое дело потом.
Он сидел на кухне, сжимая кулаки, и слушал.
Каждый крик жены отзывался в нем болью.
Наконец — детский плач.
Тонкий, звонкий, требовательный.
Мирон вскочил, вбежал в горницу.
Настя лежала бледная, усталая, но счастливая.
А рядом с ней — крошечный сверток, из которого торчало красное сморщенное личико.
— Сын, — выдохнула мать. — Парень.
Мирон рухнул на колени перед кроватью, обнял жену, прижался к ее мокрому лбу.
— Настенька... спасибо... родная...
— Ну что ты, — шептала она. — Посмотри на сына.
Он взял сверток дрожащими руками — такими огромными и такими нежными — и заглянул в крошечное личико.
И вдруг заплакал.
Впервые в жизни заплакал навзрыд, не стесняясь, не скрывая.
Сын. У него сын.
Амелия стояла в дверях и смотрела на них.
На брата, на его жену, на нового человека, который пришел в этот мир.
И чувствовала, как внутри разливается тепло.
Жизнь продолжается. Несмотря ни на что.
Она вышла на крыльцо. Вечерний воздух пах талым снегом и весной. Где-то далеко, за рекой, треснул лед — к ледоходу. Скоро весна. Скоро все изменится.
Она посмотрела на небо — темнеющее, звездное, бесконечное. И вдруг подумала об Андрее.
Где он сейчас?
Думает ли о ней?
— Я буду ждать, — прошептала она в темноту. — Ты только возвращайся.
И ей показалось, что где-то далеко-далеко ей ответили. Теплом, светом, надеждой.
***
Весна в тот год запаздывала.
Весь март мели метели, и сугробы под окнами стояли выше человеческого роста.
Апрель начался с капели, но по ночам все еще примораживало, и сосульки звенели на ветру, обламывались и падали, вонзаясь в снег острыми осколками.
Тайга ждала, тайга томилась — звери выходили из берлог, голодные и злые, птицы начинали петь по утрам, но в их пении слышалась тревога: когда же? когда?
В доме Астаховых жизнь била ключом.
Малыш, которого назвали Трофимом — в честь дедова брата, знатного охотника, — рос не по дням, а по часам.
Орал так, что стекла звенели, ел с жадностью, и Настя только успевала кормить да пеленать.
Мирон ходил счастливый, но затурканный — по ночам не высыпался, на работе валился с ног, но стоило взглянуть на сына, и усталость как рукой снимало.
— Гляди, Мелли, — говорил он, поднося к сестре орущий сверток. — Трофим Миронович.
Мужик растет!
Весь в меня, такой же горластый.
Амелия улыбалась, брала племянника на руки, и странное тепло разливалось в груди. Маленький, теплый, пахнущий молоком и чем-то неземным.
Она качала его, напевала колыбельную, и в эти минуты забывала обо всем.
Но проходило время, малыш засыпал, и мысли возвращались.
Андрей писал редко.
Раз в месяц приходило письмо — аккуратным почерком, на тонкой бумаге. Он рассказывал о Москве, об институте, о том, как скучает по тайге. О ней писал мало, осторожно — только в конце: «Надеюсь, у тебя все хорошо. Береги себя. Я помню».
Она перечитывала эти письма по многу раз, водила пальцем по строчкам, пыталась угадать между строк то, что не сказано. И не знала, что чувствовать. Радость? Тревогу? Надежду?
Он обещал вернуться к лету. Лето приближалось.
Но в глубине души, в том потаенном уголке, куда нет доступа никому, жило другое.
То, что не уходило, не таяло, не проходило. То, что делало каждый вдох болезненным, а каждый взгляд в сторону дома Виктора — сладкой пыткой.
Она все еще любила его.
Как любила — никто не знал.
Даже она сама не понимала, как можно любить человека, который предал, который выбрал другую, который сломал ей жизнь.
Но сердцу не прикажешь.
Оно жило своей жизнью, билось быстрее при виде его фигуры на улице, замирало, когда их взгляды случайно встречались, и ныло по ночам от тоски.
Она научилась прятать это чувство глубоко-глубоко.
Научилась улыбаться, когда внутри все кричит.
Научилась жить с этой болью, как живут с неизлечимой болезнью — не надеясь на исцеление, но и не умирая.
Андрей... Андрей был другим. С ним было спокойно, надежно, тепло.
Он не будил в ней эту бурю, не заставлял сердце биться о ребра.
С ним можно было просто быть — и это тоже чего-то стоило.
Но когда она закрывала глаза, перед ней вставал Виктор.
Всегда он.
*****
В середине апреля река тронулась.
Амелия услышала этот звук ночью — глухой, могучий гул, от которого дрожала земля и звенели стекла. Она вскочила, накинула тулуп и выбежала на крыльцо.
Река взламывала лед.
Огромные синеватые глыбы сталкивались, наползали друг на друга, крошились и с грохотом уходили вниз по течению.
Вода прибывала на глазах, заливала низины, несла вырванные с корнем деревья, обломки строений, бог весть откуда взявшиеся.
Луна висела над тайгой бледная, испуганная, и в ее холодном свете этот ледоход казался зловещим, первобытным действом.
Амелия стояла и смотрела.
Ветер трепал волосы, брызги ледяной воды долетали до лица, но она не уходила.
Смотрела на эту мощь, на эту силу, и думала о том, что и в ней самой что-то ломается, трогается с места, уходит.
Или не уходит? Или только кажется?
Вдруг за спиной раздались шаги.
Она обернулась.
В темноте, на фоне заснеженного двора, стоял Виктор.
Он был без шапки, в расстегнутом тулупе, и лицо его в лунном свете казалось белым, как этот лед.
— Ты... — выдохнула она. — Ты что здесь делаешь?
— За тобой пришел, — сказал он глухо. — Мелли, я больше не могу.
Сердце ее ухнуло вниз, потом забилось где-то в горле.
— С ума сошел? Уходи! Увидят же!
— Пусть видят. Мне все равно.
Он шагнул к ней, схватил за руки. Ладони его были горячими, хотя на морозе он стоял бог знает сколько.
— Мелли, послушай. Я все понял. Я дурак был, круглый дурак.
Прости меня.
— Поздно, Витя, — прошептала она, пытаясь вырваться. — Поздно.
— Не поздно! — он притянул ее к себе, обнял, прижал так сильно, что кости хрустнули.
— Я люблю тебя.
Всегда любил. Только тебя.
А она... Лидка... я не знаю, как вышло.
Глупость, молодость, дурь. Но ты — ты моя.
Всегда была моя.
Она замерла в его объятиях, чувствуя, как тает, как сдается, как рушатся все стены, которые строила два года.
— Витя... — выдохнула она. — Витенька...
Он целовал ее лицо, мокрое от слез и талого снега, целовал губы, глаза, волосы, и шептал что-то бессвязное, нежное, отчаянное.
— Уйдем, Мелли. Вместе. Куда хочешь. Хоть на край света. Только скажи.
Она отстранилась, посмотрела на него. В глазах его была такая мольба, такая боль, такая надежда, что сердце разрывалось.
— А Лидия? — спросила она тихо.
Он помрачнел, отпустил руки.
— Не знаю. Не могу я так больше с ней. Душно. Страшно. Пусто.
— Она жена тебе, Витя. Перед Богом жена.
— Перед Богом... — горько усмехнулся он. — А Бог видел, как я мучаюсь? Как ты мучаешься? Где Бог был, когда я женился не на той?
Она молчала. Смотрела на него, на реку, на небо. Луна вышла из-за облаков, залила все серебряным светом. Лед плыл, грохотал, ломался, и в этом грохоте тонули все слова.
— Я не знаю, Витя, — сказала она наконец.
— Я не знаю, что правильно.
Я только знаю, что люблю тебя. Всегда любила.
И не могу разлюбить, как ни старалась.
Он снова обнял ее, и они стояли так долго-долго, прижавшись друг к другу, слушая, как река сбрасывает зимние оковы.
— Приходи завтра к старой часовне, — шепнул он. — Вечером. Поговорим. Решим что-то.
Она кивнула, не в силах говорить. Он поцеловал ее еще раз и исчез в темноте, как призрак, как сон, как наваждение.
Амелия долго стояла на крыльце, глядя на реку. А потом вошла в дом, разделась, легла на кровать и пролежала до утра с открытыми глазами.
Завтра. Завтра решится все.
День тянулся бесконечно.
Амелия работала как заведенная — носила воду, кормила скотину, помогала Насте с малышом, но мысли ее были далеко.
Она все время поглядывала на солнце — когда же оно начнет клониться к закату?
Настя заметила ее состояние.
— Мелли, ты чего сегодня сама не своя? Случилось что?
— Нет, все хорошо, — улыбнулась Амелия. — Просто устала.
— Ты бы отдохнула, — покачала головой Настя. —
Вон, глаза горят, щеки красные.
Не заболела ли?
— Здорова я. Ты за Трофимом смотри, а обо мне не беспокойся.
Настя вздохнула, но спорить не стала.
К вечеру Амелия сказала, что пойдет прогуляется, и выскользнула из дома.
Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно за версту.
Старая часовня стояла на отшибе, у самого леса.
Ее не использовали уже лет двадцать — еще с тех пор, как последний священник уехал из Заветного.
Но место это было особенное — тихое, скрытое от чужих глаз, окруженное старыми лиственницами.
Виктор уже ждал.
Он стоял у стены, курил, и когда увидел ее, затушил цигарку и шагнул навстречу.
— Пришла... А я уж думал — не придешь.
— Пришла, — тихо ответила она.
Они стояли друг против друга, и между ними было столько несказанного, что слова казались лишними.
— Мелли, — начал он. — Я все решил. Завтра поговорю с Лидкой.
Скажу все как есть.
Пусть отпускает. Не может же она насильно меня держать?
Амелия молчала.
Смотрела на него и видела — он искренен. Он верит, что так можно. Что все решится само собой.
— Витя, — сказала она тихо. — А если она не отпустит?
Если скандал поднимет? Если к родителям пойдет, к старосте?
— А пусть! — вспылил он. — Мне все равно! Я без тебя не могу!
Она шагнула к нему, прижалась щекой к его груди.
Слышала, как бьется его сердце — быстро, сильно, отчаянно.
— Я тоже не могу, — прошептала она. — Только... страшно мне, Витя. Очень страшно.
— Не бойся, — гладил он ее по волосам. — Вместе мы все выдюжим. Ты только верь мне.
Она верила. О, как она хотела верить! Но где-то в глубине души, в самом темном уголке, жил страх. Страх, что все повторится. Что он снова выберет не ее. Что жизнь окажется сложнее, чем их мечты.
— Поцелуй меня, — попросила она. — Просто поцелуй.
И он поцеловал. Долго, нежно, так, как не целовал никогда. И в этом поцелуе было обещание — новой жизни, новой любви, нового счастья.
Когда они расставались, уже совсем стемнело.
Луна взошла над тайгой, заливая все призрачным светом.
— Завтра, — сказал он. — Завтра все решится.
— Завтра, — эхом отозвалась она.
И они разошлись в разные стороны — он в деревню, к жене, она домой, к своей семье.
И каждый нес в себе надежду и страх, любовь и отчаяние.
****
Андрей приехал через три дня.
Амелия увидела его подводу еще издалека и замерла.
Все эти три дня она жила как во сне — ждала, надеялась, боялась.
Виктор не приходил. Может, не смог? Может, Лидия устроила скандал? Может, все пропало?
А теперь еще и Андрей.
Он вошел в дом, улыбнулся, обнял мать, пожал руку отцу.
Увидел Амелию — и лицо его осветилось такой радостью, что у нее защипало глаза.
— Амелия, — сказал он. — Я вернулся. Я же обещал.
Она стояла, не зная, что сказать. А он смотрел на нее и, кажется, все понимал.
— Ты... ты не рада? — спросил тихо.
— Рада, — ответила она, и это была правда. — Конечно, рада.
— Но что-то не так, — он покачал головой. — Я вижу. Что случилось?
Она молчала, не в силах произнести это вслух. А он вдруг шагнул к ней, взял за руку.
— Амелия, я все знаю.
Про вас с Виктором. Деревня мала, слухи быстро бегут.
Она вздрогнула, подняла на него испуганные глаза.
— Андрей...
— Не надо, — остановил он. — Я не осуждаю. Я просто... я хочу, чтобы ты была счастлива. Если с ним — значит, с ним. Я уйду...
— Андрей, — перебила она. — Я не знаю, что будет.
Я запуталась совсем. Ты... ты хороший, очень хороший.
Но сердцу не прикажешь.
— Знаю, — кивнул он. — Потому и говорю — выбирай. Только не мучайся так. Не надо.
Она заплакала.
Просто заплакала, уткнувшись ему в грудь, а он гладил ее по голове и молчал. И в этом молчании было столько боли и столько любви, что слова были лишними.
Вечером он ушел. Сказал, что остановится у знакомых, что не хочет стеснять. А на прощание поцеловал ее руку и сказал:
— Я подожду. Сколько надо — подожду. Но если выберешь его — уйду насовсем.
Чтобы не мешать.
Ты только... будь счастлива. Ладно?
Она кивнула сквозь слезы. И он ушел, растворился в весенних сумерках.
Той же ночью к ней пришел Виктор.
Он постучал в окно ее каморки тихо-тихо, и она сразу проснулась — будто ждала.
Выскользнула на улицу, закутавшись в шаль.
— Ну что? — спросила шепотом. — Что с Лидкой?
Он стоял перед ней — бледный, осунувшийся, с темными кругами под глазами.
— Ничего, — ответил глухо. — Она... она в положении, Мелли.
Амелия отшатнулась, будто ее ударили.
— Что?
— Сама только вчера узнала. Ходила к знахарке, та и сказала — беременна. После стольких лет... вдруг...
Она смотрела на него и не верила. Не могла поверить.
— И что теперь? — спросила тихо, почти беззвучно.
Он молчал. Опустил голову, сжал кулаки.
— Не могу я ее бросить теперь. Понимаешь? Не могу. Она же... она же мать будущая. Как я уйду?
— А я? — вырвалось у нее. — А я, Витя?
— Мелли... прости... — голос его дрогнул. — Я не знаю, как так вышло. Я только тебя люблю.
Но Лидка... она без меня пропадет. И дитя...
— А я не пропаду? — горько усмехнулась она. — Я, значит, переживу?
— Мелли...
— Уходи, — сказала она тихо. — Уходи, Витя. И не приходи больше. Никогда.
— Мелли!
— Уходи! — крикнула она и зажала рот рукой, чтобы не разбудить домашних.
Он стоял, смотрел на нее, и в глазах его стояли слезы. Потом развернулся и ушел. Растворился в темноте, как сон, как наваждение, как несбывшаяся мечта.
Амелия опустилась на землю прямо у крыльца, обхватила колени руками и заплакала. Тихо, беззвучно, чтобы никто не слышал.
Весенняя ночь шумела вокруг.
Река грохотала вдалеке, ломая последний лед. Тайга вздыхала, просыпаясь от зимней спячки. Где-то пел соловей — заливался, щелкал, выводил трели, словно издевался над ее горем.
****
Утром она встала чуть свет. Умылась ледяной водой, оделась, вышла во двор. Работа ждала — всегда ждала. И в этой работе было спасение.
Настя уже хлопотала у печи, малыш Трофим гугукал в люльке. Мать доила корову, отец чинил сбрую. Обычное утро, обычная жизнь.
Только у Амелии внутри было пусто. Совсем пусто.
Она взяла ведра и пошла к колодцу. Шла и смотрела под ноги, на мокрую землю, на первые травинки, пробивающиеся из-под снега.
У колодца стоял Андрей.
Он ждал ее — она поняла это сразу. Стоял, смотрел на нее, и в глазах его была тревога.
— Амелия, — сказал он тихо. — Я все знаю. Мне Мирон рассказал.
Она молчала. Опустила ведра, присела на сруб колодца.
— Ты как? — спросил он, присаживаясь рядом.
— Никак, — ответила она. — Пусто.
Он взял ее руку в свою — теплую, сухую, надежную.
— Я здесь, — сказал просто. — Я никуда не уйду. Жду сколько надо.
Она подняла на него глаза. В них стояли слезы.
— Зачем тебе это? Я же... я разбитая вся. Ни на что не годная.
— Ты — самая лучшая, — ответил он. — Самая сильная, самая красивая, самая родная. И я подожду. Сколько скажешь.
Она смотрела на него и вдруг поняла — вот оно. То, что искала. Не бурю, не страсть, не муку. А тихую пристань. Надежное плечо. Дом.
— Андрей, — сказала она тихо. — Я не знаю, смогу ли полюбить тебя так, как ты заслуживаешь. Но я попробую. Можно?
Он улыбнулся — светло, радостно, по-детски.
— Можно. Большего и не надо.
Они сидели у колодца, держась за руки, и смотрели, как встает солнце. Огромное, красное, оно поднималось над тайгой, обещая новый день, новую жизнь, новую надежду.
Река шумела вдалеке, сбрасывая последние льдины. Птицы заливались на все голоса. Весна вступала в свои права.
Пустоцвет? Нет.
Просто цветок, которому нужно было время, чтобы понять — настоящее счастье не там, где боль, а там, где покой. И, кажется, она его нашла.
. Конец.