Он вернулся с войны живым, но дома его никто не ждал. Село под Воронежем стерли с лица земли, а родных расстреляли за то, что сын ушел на фронт. И тогда Иван выбрал самую дальнюю дорогу — в Сибирь, где даже мороз не мог выстудить из души эту черную пустоту.
Эшелон с демобилизованными солдатами тащился медленно, словно раненый зверь. Составы шли на запад, а Иван Ветров ехал на восток — в никуда. Третьи сутки он сидел на мешке с сухарями, привалившись спиной к холодной стене теплушки, и смотрел, как за щелястой дверью проплывают перелески, полустанки, сожженные деревни. Где-то там, позади, осталась его малая родина — село с ласковым названием Березовка. Только нет больше ни села, ни берез, ни родных.
Он сошел на маленькой станции под Воронежем ранним утром. Август сорок пятого выдался сухим и пыльным. Иван дошел до родного села к вечеру, но не узнал знакомых с детства мест. Там, где стояли избы, зияли черные провалы, заросшие полынью и крапивой в человеческий рост. Лишь несколько печных труб торчали, как надгробные памятники. Он долго бродил среди руин, пока не наткнулся на покосившийся крест на краю оврага. Две могилы, обнесенные гнилым штакетником. Без имен, без дат. Местный старик, копавшийся в огороде неподалеку, рассказал, что здесь похоронили расстрелянных немцами. Осенью сорок второго. Староста выдал полицаям семью Ветровых — отца, мать и девчонку лет десяти. За то, что сын на фронте. Больше никто не вернулся.
Иван простоял у могилы дотемна. Он не плакал — слез не было, только тяжелая, тупая боль в груди. Переночевал в сарае у старика, а наутро пошел в райцентр, в военкомат. Там сидел уставший майор с погонами, пропахший махоркой.
— Куда направляться думаешь, Ветров? — спросил майор, перебирая бумаги. — Родня есть где?
— Нет никого, товарищ майор. Всех схоронил.
Майор вздохнул, отложил папку.
— Есть вариант. В Сибирь, в колхоз «Красный пахарь», нужны рабочие руки. Село Ключи, Новосибирская область. Поедешь?
Иван кивнул. Ему было все равно. Лишь бы подальше от этого пепла.
Дорога заняла больше двух недель: поезда, пересадки, попутные полуторки. К началу сентября добрался до районного центра — большого села с базаром и церковью. Оттуда председатель колхоза, сухой, жилистый мужик лет пятидесяти по имени Егор Кузьмич, забрал его на подводе. Ехали лесами и полями верст тридцать. Иван молчал, смотрел на бескрайние сибирские дали, на редкие деревеньки, на баб в телогрейках, копавших картошку.
Ключи оказались небольшим селом, растянувшимся вдоль речки. Избы рубленые, добротные, некоторые крыты тесом. У въезда — покосившаяся водонапорная башня. Пахло дымом и прелой листвой.
— Вот, Иван, жить будешь пока у меня, — сказал председатель, когда они остановились у его дома. — А там общежитие для рабочих подлатаем. Работы много: мужиков мало, кто с войны не вернулся, кто калекой пришел. Будешь на лесоповале, потом на ферме. Справишься?
— Справлюсь, — глухо ответил Иван.
Его поселили в маленькой комнатке при кухне. Хозяйка, жена председателя, тетя Паша, молча поставила на стол миску щей и краюху хлеба. Иван ел, глядя в одну точку. Война выжгла в нем все, оставив лишь привычку выполнять приказы.
На третий день он вышел на работу. Вместе с другими мужиками — пожилыми да подростками — валил лес, грузил бревна, корчевал пни. Работал от зари до зари, забываясь в тяжелом труде. По ночам не спал — смотрел в потолок, вспоминал мать, отца, сестренку Нюру, как она смеялась, когда он катал ее на санках.
В воскресенье, после обеда, тетя Паша попросила его сходить на колодец за водой. Иван взял два ведра и пошел по улице. Село жило своей жизнью: где-то мычала корова, лаяли собаки, бабы полоскали белье в речке. У колодца, срубленного из толстых бревен, стояла женщина в выцветшем ситцевом платке и синем сатиновом фартуке. Она пыталась вытянуть ведро, но ворот туго крутился. Рядом с ней, придерживаясь за подол, топал маленький мальчик в стеганых штанишках и большой отцовской кепке.
— Давай помогу, — сказал Иван, подходя.
Женщина обернулась. Ей было лет двадцать с небольшим, лицо бледное, усталое, но глаза — большие, серые, с длинными ресницами — смотрели настороженно, как у лесного зверька. Она молча посторонилась.
Иван легко вытянул ведро, наполнил ей бадью.
— Спасибо, — тихо сказала женщина и взялась за коромысло.
— Как звать-то? — спросил Иван, сам не зная зачем.
— Анна, — ответила она и, подхватив мальчика свободной рукой, быстро пошла прочь.
Мальчонка оглянулся, показал Ивану кулак и засмеялся.
Иван постоял, глядя им вслед, потом набрал свои ведра и побрел обратно. Что-то теплое шевельнулось в груди впервые за долгие месяцы. Но он тут же прогнал это чувство. Нечего ему о таком думать. Война отучила надеяться.
Вечером за ужином тетя Паша, поглядывая на Ивана, сказала:
— Аньку-то нашу встретил? Вдова она. Мужа на фронте убили, третий год пошел. Свекровь у нее померла в прошлом году, осталась с бабкой старой да с Петькой, сыном. Живут в крайней избе, у леса. Тяжело ей одной, а работящая, справная баба. Да и бабка ее, Марья, хоть и стара, а по дому помогает. Только вот беда: деверь ее, Николашка, в плену был, говорят, скоро вернется. А его тут не очень ждут. Пленным теперь не доверяют. Как бы лиха не вышло.
Иван молчал, но имя запомнил: Анна. И мальчонка — Петька.
На другой день он снова увидел Анну на ферме. Она таскала тяжелые фляги с молоком, подоив коров. Иван работал рядом, накладывал сено в телегу. Их взгляды встретились на мгновение, и Анна торопливо отвернулась. Но Иван заметил, как она поправила платок, как бы пряча смущение.
К вечеру, когда стемнело, Иван сидел на завалинке, курил самокрутку. За деревней выли волки — холодно становилось по ночам. На душе было муторно. А в голове все стояли серые глаза Анны и смешной Петькин кулак.
В ту ночь он впервые за долгие годы уснул спокойно. Без снов, без кошмаров. А наутро встал затемно и пошел на работу, зная, что увидит ее снова.
***
Осень в том году стояла долгая и сухая. Листья с берез облетали медленно, золотистым ковром устилая деревенскую улицу. Иван работал от темна до темна — валил лес, помогал на току, чинил изгороди. Председатель Егор Кузьмич нарадоваться не мог: такой работящий мужик редкость. А Иван и рад был — лишь бы не думать, не вспоминать.
Анну он видел почти каждый день. То на ферме, то у колодца, то на огороде — она копала картошку, сгибаясь в три погибели, а Петька возился рядом в песке. Иван здоровался, она отвечала коротким кивком и торопливо отворачивалась. Но однажды, в середине сентября, случилось то, что изменило все.
День выдался ветреным, с неба сеял мелкий холодный дождь. Иван возвращался с делянки, промокший до нитки, как вдруг услышал тонкий, отчаянный плач. Плакал ребенок. Иван прибавил шагу и за поворотом, у крайней избы, увидел Петьку. Мальчонка сидел прямо в луже, в одном мокром холщовом рубашонке, и заходился в реве. Рядом никого не было.
Иван подхватил мальчишку на руки — тот был холодный, как лягушонок, и мелко дрожал.
— Ты чего тут, воин? Где мамка?
Петька всхлипывал и тер кулаками мокрое лицо. Скрипнула калитка, и выскочила Анна — растрепанная, бледная, с перекошенным от страха лицом.
— Петя! Господи! — она выхватила сына из рук Ивана, прижала к себе. — Я на минуту в погреб спустилась, а он... Спасибо тебе, Иван. Спасибо.
Впервые она назвала его по имени. Иван стоял, не зная, куда деть руки, с которых стекала вода.
— Заведи в избу, — сказал он хрипло. — Простынет ведь.
Анна метнулась в калитку, но на пороге обернулась:
— Зайди. Обсохни хоть. Сам-то мокрый, как мышь.
Иван колебался лишь миг. Перешагнул порог.
В избе было чисто, но бедно. Русская печь занимала пол-избы, у окна — дощатый стол, табуретки, деревянная кровать, застеленная лоскутным одеялом. В углу — икона с лампадкой. Пахло хлебом, сушеными травами и еще чем-то домашним, забытым.
На лавке, укутавшись в шаль, сидела сухонькая старушка с добрым морщинистым лицом — бабка Марья. Она глянула на Ивана цепко, но ничего не сказала.
Аня быстро стащила с Петьки мокрую одежду, завернула его в сухую тряпицу, сунула на печку. Мальчишка уже не плакал, с любопытством разглядывая незнакомого дядю.
— Ты раздевайся, — кивнула Анна Ивану. — Просушим. Сам-то откуда будешь?
— Из-под Воронежа я. Ветров Иван.
Бабка Марья вдруг поднялась, подошла ближе, всмотрелась в его лицо.
— Ветров, говоришь? А по батюшке?
— Петрович.
— Иван Петрович, — повторила старуха. — Слышь, Аня, земляк нам выходит. Мой-то покойный, царствие небесное, тоже из-под Воронежа родом был. Из Богучара.
Иван кивнул. Богучар он знал — верст шестьдесят от его Березовки.
— Садись к столу, — засуетилась Анна. — Щей налью. Проголодался, поди, с дороги.
Она поставила перед ним миску, положила краюху хлеба. Иван ел молча, чувствуя, как тепло растекается по телу. Аня села напротив, подперев щеку рукой, смотрела, как он ест. Петька слез с печки, подошел поближе, уставился на ложку в руках Ивана.
— Ты кто? — спросил мальчишка звонко.
— Дядя Ваня, — ответил Иван и, поколебавшись, отломил кусочек хлеба, протянул Петьке. Тот схватил, запихнул в рот и заулыбался беззубым ртом.
— Баловник он у меня, — вздохнула Анна. — Отца не помнит вовсе. Год всего было, когда Павел на фронт ушел. А в сорок третьем похоронка пришла.
Она опустила глаза. Иван молчал, но внутри все сжалось. Своя боль отозвалась на чужую.
— А ты чего в наши края? — спросила бабка Марья, присаживаясь на лавку. — От войны бежишь али мир ищешь?
— Мир ищу, — глухо ответил Иван. — Дома нет. Семью немцы расстреляли. Всех.
В избе повисла тишина. Только дождь барабанил по стеклу да Петька сопел, забираясь к матери на колени.
— Оставайся, — вдруг сказала Анна тихо. — У нас тут мужиков мало. А ты работящий, я видела.
Иван поднял на нее глаза. Встретился взглядом с серыми глазами и не смог отвести.
Так и повелось. Иван стал заходить к ним — то дров наколет, то крыльцо подправит, то воду принесет. Бабка Марья встречала его всегда приветливо, поила чаем с малиной. Петька привязался к нему, как к родному: бежал навстречу, кричал "дядя Ваня!", хватал за руку. А Анна... Анна сначала дичилась, краснела, а потом привыкла. И однажды, когда Иван чинил забор, вышла к нему, встала рядом.
— Иван, — сказала она тихо. — Ты бы к нам перебирался. В доме просторно, бабка старая, мужик нужен. А то у председателя тесно, сам знаешь.
Иван замер с топором в руке.
— Не дело это, Аня. Люди скажут...
— Люди всегда скажут, — перебила она горько. — А мне жить как-то надо. Петьку растить. И тебе одному тошно.
Она повернулась и ушла в избу, не дожидаясь ответа. А Иван долго стоял, глядя на покосившийся забор. Сердце колотилось, как у мальчишки.
Через три дня он перебрался к ним. Спал на сеновале, но столовался в избе. Бабка Марья как-то вечером сказала:
— Хороший ты человек, Иван. Дай Бог тебе здоровья. А Анька наша добрая, только настрадалась. Ты ее не обижай.
— Не обижу, бабушка, — пообещал Иван.
Октябрь встретил их первыми заморозками. По утрам лужи покрывались хрустким ледком. Работы в колхозе стало меньше, и Иван все больше времени проводил дома: ладил рамы к зиме, конопатил стены, чинил упряжь. По вечерам сидели при керосиновой лампе: Анна пряла, бабка Марья вязала, Петька возился с деревянными чурками, а Иван рассказывал про войну. Не про бои и кровь, а про то, как в минуты затишья вспоминал дом, как мечтал вернуться.
Однажды Анна спросила:
— А не женился ты до войны?
— Нет, — усмехнулся Иван. — Не успел. Девушка была, Марусей звали. Да разошлись дороги. Я на срочную ушел, а она за другого выскочила. Потом война...
— А сейчас? — Анна не поднимала глаз от прялки. — Сейчас не думаешь о семье?
Иван долго молчал. Потом сказал тихо:
— Думаю, Аня. Только не знаю, имею ли право. Душа-то выжжена.
Она подняла на него глаза, и в них блеснули слезы.
— У всех выжжена, Ваня. У кого больше, у кого меньше. А жить-то надо.
В тот вечер он впервые остался ночевать не на сеновале, а в избе. Бабка Марья постелила ему на лавке, но Иван долго не мог уснуть. Слушал, как тикает ходики на стене, как вздыхает во сне Петька, как возится на печи старуха. И чувствовал: здесь его место. Здесь его дом.
А в конце октября в село пришло известие. Председатель собрал мужиков у конторы, хмурый, невыспавшийся.
— Дело такое, — сказал Егор Кузьмич, теребя усы. — Пленных начали возвращать. Наших, советских, кто в лагерях у немцев был. Из района бумага пришла: будут направлять в колхозы на поселение. Под надзор. Кого к нам пошлют — неизвестно. Но вы люди бывалые, знаете: кто в плену, тот предатель, по законам военным. Так что ежели что — докладывать сразу.
Мужики загудели. Иван молчал. Он видел пленных — и наших, и чужих. Знал, что не все предатели, что многие попали в окружение, ранеными, беспомощными. Но говорить об этом было нельзя.
Через неделю в Ключи приехал первый. Из района привезли на подводе троих: двух мужиков постарше и одного молодого, лет тридцати, с глубоким шрамом через всю щеку. Расселили по избам, определили на работу. А еще через несколько дней, в начале ноября, когда выпал первый снег, к дому Анны подъехала телега. С нее спрыгнул человек в рваной шинели, с вещмешком за плечами.
Иван как раз колол дрова во дворе. Увидел — и замер.
Человек был похож на Павла, чей портрет в рамке висел в избе. Только старше, злее и с пустым рукавом, заткнутым за пояс.
— Здорово, — сказал человек, глядя на Ивана в упор. — Где Анна? Я Николай, брат Павла. Вернулся.
Из избы выскочила Анна. Увидела гостя, побледнела, схватилась за сердце.
— Коля... Ты... Живой?
— Живой, — усмехнулся тот. — Немцы не взяли, свои не добили. А это кто? — кивнул он на Ивана. — Жилец?
Анна молчала, не зная, что сказать. А Николай шагнул ближе, оглядел двор, поленницу, залатанную крышу.
— Хорошо устроились, — процедил он. — Без меня. А дом-то отцовский, между прочим. Имею право.
Иван положил топор, шагнул вперед.
— Заходи, Николай. Обогрейся. Потом разберемся.
Николай окинул его тяжелым взглядом, сплюнул в снег и, не сказав больше ни слова, пошел в избу.
Анна глянула на Ивана с мольбой и страхом. В глазах ее стояли слезы.
— Иди, — тихо сказал Иван. — Я рядом.
Он остался во дворе. Стоял, сжимая рукоять топора, и смотрел на затянутое тучами небо. Первый снег падал на его непокрытую голову, таял на плечах. Внутри было пусто и холодно, как в тот день, когда он стоял на пепелище родного дома.
***
Николай просидел в избе до вечера. Иван не заходил — топтался во дворе, поправил покосившуюся калитку, перетаскал дрова в поленницу. Работа не шла, мысли путались. Он понимал: случилось то, чего боялись. Чужой человек вошел в этот дом, и не просто чужой — брат погибшего мужа, родня. По закону и по обычаю он имел больше прав здесь, чем Иван.
Когда стемнело, бабка Марья вышла на крыльцо, поманила его рукой.
— Иди ужинать, Ваня. Не век же тебе на холоде стоять.
В избе было душно и напряженно. Николай сидел за столом, развалившись, как хозяин, перед ним стояла пустая миска. Анна хлопотала у печи, не поднимая глаз. Петька забился в угол на лавке и смотрел на незнакомого дядю с любопытством и опаской.
— Садись, — кивнула бабка Марья Ивану, указывая на место напротив Николая.
Иван сел. Николай окинул его тяжелым взглядом из-под густых бровей. Шрам на щеке побелел — верный признак злости, Иван таких взглядов на войне насмотрелся.
— Значит, Ваня, — протянул Николай. — А по батюшке как? И откуда такой взялся?
— Ветров Иван Петрович, — спокойно ответил Иван. — Из-под Воронежа я. Демобилизованный.
— Демобилизованный, — хмыкнул Николай. — А чего в наши края подался? У нас своих мужиков не хватает, а тут пришлые лезут.
— Коля! — одернула его Анна, ставя на стол чугунок с картошкой. — Что ты такое говоришь? Человек с фронта вернулся, дома нет, семьи нет. Помогает нам. Имеет право.
— Право, — передразнил Николай. — А я, значит, права не имею? Я, брат твоего мужа, в плену три года гнил, руку там оставил, а вернулся — тут уже чужак хозяйничает. Моего хлеба ест, на моей постели спит?
— На твоей постели никто не спит, — тихо сказала бабка Марья. — Иван на сеновале ночует. И хлеб свой зарабатывает, не хуже тебя.
Николай зло глянул на старуху, но смолчал. Схватил ложку, принялся хлебать картошку, громко чавкая. Петька смотрел на него во все глаза, потом вдруг соскочил с лавки и подбежал к Ивану.
— Дядя Ваня, а пойдем на улицу снег смотреть! — затараторил он, дергая Ивана за рукав.
Иван погладил мальчика по голове.
— Завтра пойдем, Петь. Завтра бабу снежную слепим.
Николай поперхнулся, отложил ложку.
— Слышь, малый, — сказал он жестко. — Иди сюда. Кто я, знаешь?
Петька спрятался за спину Ивана, высунул нос.
— Дядя, — прошептал он.
— Какой я тебе дядя? — усмехнулся Николай. — Я тебе — отец родной. Брат твоего отца. Понял?
Петька насупился, но не подошел. Анна быстро подхватила его на руки, унесла за печку.
Ужин закончился в тягостном молчании. После еды Николай достал кисет, свернул цигарку, закурил прямо в избе, пуская дым к потолку.
— Значит, так, — сказал он, глядя в упор на Ивана. — Дом этот — отцовский. Мой и Павла. Павла нет, значит, мой. Ты тут никто. Поживешь до весны, если Анька позволит, а там ищи другое место. Понял?
Иван спокойно выдержал его взгляд.
— Понял, Николай. Только не тебе решать, позволит Аня или нет. Я ее спрошу.
Анна вышла из-за печки, бледная, с горящими глазами.
— Хватит! — крикнула она. — Коля, ты в своем уме? Человек с войны пришел, мы ему как родные стали, а ты его гнать вздумал? Да если б не Иван, я бы за зиму с Петькой пропала! Дров бы не напасла, крышу не починила. А ты где был? Три года в плену, а письма хоть одно прислал? Мы ж тебя похоронили!
Николай встал, отшвырнул табуретку.
— Похоронили? — заорал он. — А меня, может, и в живых не рады видеть? Может, лучше б я там сдох, в немецком лагере, чтоб не мешать тебе с чужим мужиком куковать?
— Не смей! — Анна задохнулась от гнева. — Как ты смеешь такое говорить? Я Павла четыре года вдовлю, никого не знала. А Иван... Иван — человек. Не чета некоторым.
Она выбежала в сени, хлопнув дверью. Петька заплакал. Бабка Марья перекрестилась на икону и ушла к себе за занавеску.
Иван поднялся, надел шапку.
— Ты, Николай, вот что послушай, — сказал он негромко. — Я тебе не враг. Мне места чужого не надо. Я свое уже потерял. А Аню и Петьку не тронь. Они и так натерпелись. Если тебе жить негде — живи. А мы с тобой по-соседски. Только без рук.
Он вышел, притворив за собой дверь. На улице мороз крепчал, снег скрипел под ногами. Иван прошел на сеновал, зарылся в сено, но уснуть не мог. В голове шумело, сердце колотилось. Впервые за много лет ему было за что бороться.
Утром он встал затемно, задал корм корове, наколол дров и ушел на работу, не заходя в избу. Весь день провел на ферме, помогая чистить стойла. К вечеру вернулся — во дворе уже горел свет в окне, мелькали тени.
Николай сидел на крыльце, курил. При виде Ивана сплюнул сквозь зубы.
— Проходи, — буркнул он. — Анька велела звать. Сказала, если не придешь, я без ужина останусь.
Иван усмехнулся про себя, шагнул в избу. Анна встретила его у порога, глянула виновато.
— Проходи, Ваня. Садись. Коля... Коля погорячился вчера. Помиритесь.
Николай вошел следом, сел на лавку, уставился в пол. Иван сел напротив. Петька тут же прибежал, залез к нему на колени.
— Дядя Ваня, а снеговика слепим? — спросил он, забыв про вчерашний страх.
— Слепим, Петь, — ответил Иван, глядя, как Анна разливает щи по мискам.
— Ты, это... — нехотя начал Николай. — Вчера я... Того. Сорвался. Не привык еще. К дому. Ты не держи зла.
Иван кивнул. На войне он научился одному: жизнь коротка, и держать зло на тех, кто рядом — роскошь, которую никто не может себе позволить.
— Бывает, — сказал он. — Заживем как-нибудь.
Они ужинали молча, но в тишине этой уже не было вражды. Была усталость и осторожное перемирие. Бабка Марья поглядывала на них из-за занавески и шептала молитву. А за окнами падал и падал снег, укрывая село белым одеялом, пряча под ним и боль, и надежду, и то, чему только предстояло случиться.
Ночью Иван снова не спал. Слушал, как воет ветер в трубе, как скрипит половицами Николай на своей половине, как плачет во сне Петька. И думал: как же так устроена жизнь? Вчера они были почти семьей — он, Аня, Петька и бабка Марья. А сегодня в доме появился чужой, который по крови ближе, чем он, и все смешалось. Но одно Иван знал точно: просто так он отсюда не уйдет. Не потому, что ему некуда идти. А потому, что без Аниных глаз, без Петькиного смеха, без этой прокопченной избы его жизнь снова станет пустой и черной, как то пепелище в Березовке.
Утром он встал чуть свет, оделся и вышел во двор. Снег перестал, небо прояснилось, на востоке заалела заря. Иван взял лопату и принялся расчищать дорожку от крыльца до калитки. К нему выскочил Петька, натянув валенки не на те ноги, и принялся помогать, смешно размахивая маленькой лопаткой.
— Дядя Ваня, а ты у нас насовсем? — спросил он, сопя от усердия.
Иван остановился, оперся на лопату.
— Не знаю, Петь. Как мамка решит.
— А дядя Коля — он плохой? — Петька нахмурил брови.
— Не плохой, — покачал головой Иван. — Просто тяжелый ему бой достался. Ты, когда вырастешь, поймешь.
В дверях показалась Анна, закутанная в платок. Подошла, встала рядом.
— Спасибо тебе, Ваня, — тихо сказала она. — За все спасибо. Терпи.
Он обернулся, встретил ее взгляд. И опять, как в первый раз у колодца, что-то дрогнуло внутри.
— С тобой — все вытерплю, Аня. Только ты держись.
Из избы вышел Николай, застегивая на ходу телогрейку. Увидел их вдвоем, нахмурился, но промолчал. Взял топор, принялся колоть дрова. Удары выходили злые, резкие — щепки летели в стороны.
День потек своим чередом. Работа, обед, снова работа. К вечеру Иван и Николай, уставшие, сидели на завалинке, курили. Молчали. А потом Николай вдруг сказал:
— Ты на фронте где воевал?
— Под Сталинградом, — ответил Иван. — Потом на Курской дуге. До Берлина дошел.
— А я под Харьковом в окружение попал. В сорок втором. Раненый, без сознания. Очнулся — уже в лагере. Под Днепропетровском. Потом в Германию угнали. Руку там отняли. Без наркоза. — Николай затянулся, выпустил дым в морозный воздух. — Думал, домой приду — отдохну душой. А тут... Ты.
Иван молчал, давая ему выговориться.
— Не со зла я, Ваня. Просто... Как увидел тебя с ними, с Анькой и Петькой, так внутри все и перевернулось. Чужой ты, а они — твои. А я свой, а чужой.
— Время нужно, — ответил Иван. — Перемелется.
Николай кивнул, докурил, затушил окурок в снегу.
— Ладно. Живи. А там видно будет.
Они зашли в избу, где пахло пирогами — бабка Марья расстаралась, достала из закромов последнюю муку. Анна хлопотала у стола, раскрасневшаяся, красивая, и Иван вдруг подумал: ради этого стоит жить. Ради этого тепла, ради этого света в глазах, ради этого вечера, когда за окном трещит мороз, а в избе уютно и тихо.
Николай сел на лавку, взял на руки Петьку, который сначала заартачился, а потом притих, привыкая.
— Расскажи, как там... В плену? — спросила бабка Марья несмело.
Николай помолчал, потом начал рассказывать. Глухо, отрывисто, словно выдавливая из себя слова. Про голод, про холод, про работу в каменоломнях. Про то, как умирали товарищи, как их закапывали в общих ямах. Про побег — неудачный, после которого чуть не расстреляли. Про руку, которую отрезали без наркоза, и он кричал так, что немцы смеялись.
Анна слушала, прижав руки к груди, и по щекам ее текли слезы. Даже Иван, видевший многое, сидел, сцепив зубы.
— А теперь домой пришел, — закончил Николай, опустив голову. — А дома говорят: пленный — значит предатель. В районе уже допрашивали. В сельсовете велели отмечаться каждую неделю. Как бы не сослали куда.
— Не дадим, — твердо сказала бабка Марья. — Ты наш, ключевской. Мы за тебя горой.
Иван молча кивнул. Впервые за эти дни он увидел в Николае не врага и не соперника, а такого же искалеченного войной человека. И от этого стало легче. И тяжелее одновременно.
Продолжение в Главе 2 (Будет опубликовано сегодня в 17:00 по МСК)
Отдельно благодарю всех, кто поддерживает канал, спасибо Вам большое!
Рекомендую вам почитать также рассказ: