Предыдущая часть:
Татьяна обернулась, и на мгновение в её глазах мелькнуло что-то закрытое, настороженное, но тут же исчезло.
— Видела, да? — спросила она без тени обиды. — Настойка на травах, врач прописал. Сердце пошаливает, давление скачет, а в обеденный перерыв некогда сидеть в процедурном кабинете, проще принять пару глотков. Просто неудобно каждый раз объяснять каждому любопытному.
— Прости, — Вера почувствовала, как краснеют щёки. — Я, кажется, опять влезла не в своё дело. Извини.
— Да всё нормально, — Татьяна слегка улыбнулась, и в этой улыбке было что-то тёплое, успокаивающее. — Ты же честно спросила, а не сплетничаешь за спиной. Это дорогого стоит, знаешь ли.
Они помолчали, глядя, как за окном стремительно темнеет. Осень, пять часов вечера, а на улице уже почти ночь. В зале зажгли свечи на столиках, и «Юпитер» преобразился: из обычного ресторана он превратился в уютное, тёплое место с янтарным светом и аппетитными запахами из кухни.
— Он скоро приедет, — тихо сказала Татьяна, поправляя фартук. — Михаил Иванович. Обычно где-то в половине седьмого.
Вера кивнула, чувствуя, как сердце колотится где-то у горла. Она посмотрела в сторону семнадцатого столика, который сейчас пустовал и казался совершенно обычным, ничем не примечательным. И только она одна знала, какая маленькая, грязная тайна спрятана под его деревянной крышкой.
В десять минут седьмого дверь ресторана бесшумно распахнулась, и в зал, мягко шурша резиновыми колёсами, въехала инвалидная коляска. Сидевший в ней мужчина выглядел на свои шестьдесят с небольшим, но возраст его был той особенной породой, которая не старит, а облагораживает — красивые седины, спокойное, умное лицо человека, который давно уже понял про эту жизнь всё, что можно было понять, и относился к этому знанию с философским спокойствием. За коляской следовали двое — солидные мужчины в дорогих пальто, с увесистыми папками в руках, и по тому, как они держались чуть позади, уважительно и в то же время независимо, Вера поняла, что это не просто сопровождающие, а скорее партнёры, равные по положению. Алексей вышел из глубины зала, и его лицо, обычно сосредоточенное и напряжённое, вдруг смягчилось, стало почти мальчишеским.
— Пап, — произнёс он негромко, наклонившись и пожимая отцу руку, одновременно придерживая коляску, чтобы та не качнулась.
— Лёша! — отозвался Михаил Иванович, и голос его, негромкий, но удивительно тёплый, разнёсся по залу, достигнув Веры, стоявшей в десяти шагах с подносом в руках. — Всё хорошо, говоришь?
— Да, пап, всё в порядке.
— Врёшь, небось, — отец чуть заметно усмехнулся, и в этой усмешке сквозила бесконечная усталая нежность. — Ну хоть немного-то всё хорошо? — И, не дожидаясь ответа, тихо, с явным удовольствием засмеялся, тронул сына за руку и покатил к семнадцатому столику.
Вера стояла и смотрела на вазу. Обычная, ничем не примечательная вещь: белый фарфор, три хризантемы, чуть-чуть воды. Михаил Иванович сидел всего в трёх метрах от неё, его партнёры уже раскладывали на столе бумаги, и тихий, деловой голос старшего из них заполнял уютную нишу у дальней стены.
«Ты понимаешь, что ты сделала? — спросила она себя жёстко, без скидок. — Что там, под столом?» А ведь она даже не знала толком, что именно делает это устройство. Илья сказал: «Просто запись». Но что-то внутри, тот древний внутренний компас, который есть в каждом человеке, подсказывал ей, что всё это совсем не просто и не безобидно. Хороший человек на коляске строил этот ресторан, поднимал его с нуля, вкладывал душу. Татьянины слова о нём до сих пор звучали в ушах, не давая покоя.
Вера сделала шаг к столику, потом ещё один, почти не отдавая себе отчёта в движениях. Поставила поднос на соседний столик, будто собираясь что-то протереть. Рука её сама собой метнулась к вазе, и прежде чем разум успел включиться и остановить её, пальцы уже толкнули фарфор. Ваза покачнулась, упала, и вода широкой прозрачной волной разлилась по белоснежной скатерти, мгновенно впитываясь в ткань, оставляя после себя мокрое, тёмное пятно. Хризантемы рассыпались по столу, один цветок упал прямо на разложенные бумаги партнёра, забрызгав их водой.
— Ой! — Вера прижала ладонь ко рту, и выражение лица её было настолько искренним, испуганным, что она и сама на мгновение поверила в собственную неловкость. — Простите, ради бога, я сейчас всё уберу...
Михаил Иванович поднял голову, посмотрел на мокрый стол, потом на неё — и во взгляде его не было ни злости, ни раздражения, только какая-то усталая, понимающая усмешка.
— Экая ты, девчонка, — произнёс он негромко.
— Пап. — Алексей материализовался рядом мгновенно, словно из воздуха, и Вера даже не поняла, откуда он взялся так быстро. — Пересядь, пожалуйста, вот столик свободен, девятнадцатый. Там удобнее, у окна, и вид приятнее.
— Да мне, в общем-то, всё равно, — отозвался отец, но уже разворачивал коляску. — Ладно, веди, коли так.
Делегация переместилась за соседний столик. Дмитрий смотрел на Веру с таким выражением, с каким смотрят на стихийное бедствие, на внезапно нагрянувший ураган — с усталым смирением человека, который уже перестал чему-либо удивляться.
— Корсакова, — сказал он тихо, почти шёпотом, но в этом шёпоте слышалась сталь. — Второй раз за два дня.
— Я знаю, Дмитрий... — начала Вера.
— Ещё раз — и я не смогу вас защитить перед Алексеем Михайловичем. Это уже не просто неловкость, это система.
— Понимаю. — Вера уже собирала с мокрой скатерти хризантемы, складывая их в вазу. — Простите, правда.
Дмитрий развернулся и ушёл, не добавив больше ни слова. Вера выпрямилась, посмотрела на опустевший семнадцатый столик — мокрый, с некрасивыми разводами на скатерти, — и неожиданно для себя почувствовала странное облегчение. Нехорошее, тяжёлое, неполное, но всё же облегчение. Она не знала, правильно ли поступила, но что-то подсказывало: иначе нельзя было.
А за столик, который она только что покинула, почти сразу сели двое новых гостей — пожилая супружеская пара. Мужчина крупный, седой, в клетчатом пиджаке, который явно был ему великоват; женщина маленькая, сухонькая, в нитке жемчуга на морщинистой шее, с тёплой, доброй улыбкой. Они взяли меню, и мужчина тут же наклонился к жене, что-то прошептал ей на ухо. Она засмеялась — тихо, по-домашнему, как смеются люди, прожившие вместе полжизни и понимающие друг друга с полуслова. Вера засмотрелась на них, забыв на секунду, где находится, и поймала себя на том, что смотрит слишком долго.
В подсобке было тихо и привычно пахло чистящим средством. Татьяна сидела на перевёрнутом ящике, обеими руками обхватив свою неизменную фляжку. Не пила, просто держала, как держат что-то привычное, успокаивающее, что всегда под рукой.
— Тань, — Вера приоткрыла дверь и заглянула внутрь. — Можно к тебе?
— Заходи, — Татьяна кивнула на соседний ящик.
Вера присела рядом, чувствуя, как гудит спина после долгого дня.
— Я видела, как ты опрокинула ту вазу, — негромко сказала Татьяна. — Нарочно ведь?
— Да, — просто подтвердила Вера.
— Зачем?
Вера помолчала, собираясь с мыслями.
— Потому что по-другому не могла. — Она потёрла ладони о фартук, словно пытаясь стереть с них что-то невидимое. — Ты вот говорила про Михаила Ивановича, что он хороший человек. Это правда?
— Правда, — твёрдо ответила Татьяна.
— Тогда просто поверь мне, что я не просто так это сделала.
Татьяна внимательно посмотрела на неё, потом коротко кивнула, и в этом кивке было больше доверия, чем в любых словах.
— Тань, — Вера помедлила, но всё же решилась. — А можно ещё раз спросить... про твою фляжку?
Татьяна усмехнулась, но в усмешке этой не было обиды.
— Опять прости?
— Да нет, не прости, просто... — Вера запнулась, не зная, как сформулировать.
Татьяна покрутила фляжку в руках, разглядывая её, словно видела впервые.
— Там не просто отвар, Вер. Доктор говорит — для поддержания сил. — Она помолчала, и тишина эта была тяжёлой, наполненной чем-то таким, что словами не передать. — У меня онкология. Третья стадия. Неоперабельная.
У Веры внутри всё оборвалось и куда-то провалилось. Она открыла рот, но не нашла, что сказать.
— Тань... — только и выдохнула она.
— Не надо. — Татьяна подняла руку, останавливая её. — Я уже всё это прошла — и поплакала, и с небом поругалась, и с собой договорилась. Просто детей жалко. — Голос её чуть дрогнул, но она справилась с собой. — Ванька с Артёмом уже понимают, что мама болеет, стараются помогать. Смешные такие, серьёзные, как маленькие старички. А Ирочка маленькая ещё, думает, что мама просто часто устаёт и лежит.
Вера не нашла слов. Она просто встала, шагнула к Татьяне и обняла её — крепко, по-настоящему, как обнимают самых близких. Та сначала замерла, не шевелилась, а потом её руки медленно поднялись и обхватили Веру в ответ.
— Ты хорошая, — тихо сказала Татьяна куда-то в плечо.
— Ты тоже, — ответила Вера.
Они простояли так минуту, наверное. Две женщины в фартуках, в тесной подсобке, пропахшей химией. За дверью шумел ресторан — звенели бокалы, переговаривались гости, где-то смеялись. А потом оттуда донеслось нечто иное. Сначала глухой грохот, будто упало что-то тяжёлое, а следом — крик. Женский, высокий, на одной ноте.
Пожилой мужчина за столиком семнадцать лежал на полу, неестественно вытянувшись, и голова его была запрокинута. Жена стояла над ним, прижав ладони к лицу, и повторяла снова и снова одно и то же слово, которое уже не было словом, а просто бесконечным, рвущим душу звуком:
— Миша, Мишенька!.. Миша, пожалуйста!..
В зале всё замерло. Кто-то вскочил с места, кто-то, наоборот, отшатнулся. Официант у соседнего столика застыл с подносом в руках, не понимая, что делать, куда бежать. Тишина была такой плотной, что слышно было, как где-то на кухне капает вода из крана.
Вера пересекла зал, не помня, как ноги её несут. Просто оказалась рядом, опустилась на колени, прижала пальцы к шее мужчины. Кожа была тёплой, но под пальцами ничего не билось, не трепетало. Пустота.
— Скорую! — крикнула она, не оборачиваясь, и голос её прозвучал резко, командно, перекрывая тишину. — Быстро звоните, уже!
— Уже набирают! — отозвался кто-то из глубины зала.
Вера запрокинула голову мужчины, зажала ему нос, сделала вдох и начала. Тридцать нажатий на грудную клетку, два вдоха. Тридцать нажатий, два вдоха. Она работала методично, без паники, потому что паника сейчас была непозволительной роскошью, которую никто не мог себе позволить. Два года медколледжа. Она отучилась там, прежде чем поняла, что это не её, и перевелась на экономический. Два года она считала потерянными, вычеркнутыми из жизни зря. И вот сейчас, в эту минуту, они казались ей самым важным, что у неё было.
— Миша, — всхлипывала женщина рядом, стоя на коленях и сжимая безжизненную руку мужа. — Мишенька, не уходи, пожалуйста, не уходи...
— Отойдите чуть-чуть, — попросила Вера, не прерывая ритма. — Дайте ему воздух, отойдите.
Тридцать нажатий, два вдоха. Она считала про себя, чтобы не сбиться. На третьем цикле что-то изменилось — под пальцами, глубоко внутри, будто дрогнуло, отозвалось слабым, едва уловимым толчком. Вера замерла на секунду, прислушиваясь к себе, к своим рукам, и почувствовала — пульс. Слабый, неровный, но пульс.
— Есть, — выдохнула она, и голос её сорвался. — Есть пульс. Дышит, слышите? Дышит!
Женщина опустилась на колени прямо в лужу воды, наклонилась к лицу мужа, осторожно погладила его по щеке.
— Миша, я тут... я с тобой, слышишь?..
Скорая приехала через семь минут, которые показались вечностью. Ещё через двадцать, когда суета с врачами и носилками уже улеглась, в ресторан вошли четверо. Крупные, в одинаковых тёмных пальто, с той особенной, тяжёлой прямотой в движениях, какая бывает только у профессионалов охраны — хорошо оплачиваемых, опытных, знающих себе цену. Они прошли через зал, не глядя по сторонам, остановились у семнадцатого столика и перевернули его без предупреждения, одним резким движением. Стул с грохотом упал на пол, посуда разлетелась вдребезги, скатерть сползла и повисла тряпкой. Люди в зале отпрянули, кто-то вскрикнул.
Старший из четвёрки опустился на колено, провёл ладонью по нижней стороне столешницы, нащупывая что-то, и через несколько секунд поднялся. В его пальцах, зажатый между большим и указательным, поблёскивал маленький тёмный камешек.
— Нашли, — сказал он коротко, и голос его прозвучал в мёртвой тишине как приговор.
Алексей стоял рядом, белый, как скатерть, которую только что сорвали на пол. Он смотрел на это маленькое устройство, и лицо его не выражало ничего, кроме ледяного ужаса.
— Это ультразвуковой генератор, — пояснил охранник, поворачивая камешек в пальцах. — При определённой частоте вызывает аритмию. У человека со слабым сердцем — остановку. Быструю и практически гарантированную.
Продолжение: