Предыдущая часть:
В зале стало так тихо, что слышно было, как где-то на улице проехала машина.
— Если бы отец сидел за этим столом... — начал Алексей, и голос его прервался.
— У вашего отца порок сердца, — жёстко сказал охранник. — Без вариантов. Это была бы смерть.
Алексей медленно поднял голову, обвёл взглядом зал, остановился на Вере, которая стояла у стены, прижимая к груди фартук, и тихо, но так, что слышали все, приказал:
— Приведите её ко мне в кабинет.
— Объясните мне, что это такое? — Алексей сидел за своим столом, сцепив руки в замок, и смотрел на Веру в упор. Двое охранников застыли у стены, как каменные изваяния. Вера стояла напротив, чувствуя, как подгибаются колени.
— Я нашла это устройство, — начала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— А на записи с камер видно, как вы его собственноручно устанавливаете под столик, — перебил старший охранник, делая шаг вперёд. — И потом, спустя двадцать минут, вы опрокидываете вазу, заставляя гостей пересесть. Между этими двумя событиями — ровно двадцать минут. Хорошая хронология, не правда ли?
В кабинет без стука ворвалась Татьяна. Она была бледная, но держалась прямо.
— Вера... — начала она, но Алексей поднял руку.
— Тань, погоди. Я вас слышу, но дайте ей ответить.
— Я это сделала, — выдохнула Вера, и слова эти упали в тишину, как камни в воду. — Я установила устройство. Но я не знала, что оно делает. Честно, не знала. Мне сказали, что это просто для записи, для прослушки.
— И чья это была инициатива? Кто вас попросил? — спросил Алексей, впиваясь в неё взглядом.
Вера молчала. В голове крутилось одно имя, одно единственное имя, которое она не могла произнести вслух. «Скажи ему, — кричало что-то внутри. — Скажи про Илью, про его просьбу, про всё!» Но это же её муж. Человек, с которым она прожила столько лет, которого любила, которому верила. Не могла же она просто взять и предать его вот так, сразу?
— Моя, — сказала Вера, и голос её прозвучал глухо, но твёрдо. — Моя инициатива. Я сама.
Алексей смотрел на неё долго, очень долго, и в глазах его было что-то такое, отчего Вера захотела провалиться сквозь землю. Потом он медленно потянулся к телефону.
Следователь Григорьев оказался человеком без лишних слов и лишних жестов. Он сидел напротив Веры в маленькой, плохо освещённой комнате и говорил ровно, спокойно, буднично, отчего слова его звучали ещё страшнее.
— Вера Анатольевна, статья, которую вы на себя берёте, предусматривает до десяти лет лишения свободы. Это если будет доказан умысел на убийство. Если же вы действительно не знали о функции устройства — срок будет меньше, значительно меньше. Но тогда, сами понимаете, нам нужно имя заказчика. Человека, который вас надоумил.
— Я уже всё сказала, — повторила Вера в сотый раз, наверное.
— Вы сказали: «Моя инициатива». Это не имя, Вера Анатольевна. Это просто слова.
— Мне больше нечего добавить.
Григорьев долго, изучающе смотрел на неё, потом вздохнул и отодвинул папку.
— У вас есть право на один телефонный звонок.
Вера взяла протянутый телефон, набрала Илью. Гудок. Второй. Третий. Пятый. Тишина. Бесконечная, равнодушная тишина в динамике. Она опустила трубку на стол и посмотрела на свои руки, лежащие перед ней.
— Не берёт, — сказала она, и в голосе её не было уже ничего — ни надежды, ни отчаяния, только пустота.
— Хорошо, — Григорьев закрыл папку и поднялся. — Пока подписка о невыезде. Но мы продолжим разговор, Вера Анатольевна. Обязательно продолжим. Вы свободны.
Вера вышла на улицу. Моросил мелкий, противный осенний дождь, и фонари расплывались жёлтыми пятнами в мокром воздухе. Она стояла под козырьком ресторана, глядя, как капли падают на асфальт, и думала только об одном: Илья не взял трубку.
Дверь квартиры открылась легко. Вера вошла, включила свет и остановилась. Она не сразу поняла, что именно изменилось. Просто что-то было не так. Как бывает, когда возвращаешься домой и чувствуешь — воздух другой. Потом увидела: вешалка, куртка Ильи, серая, с кожаными вставками, исчезла. А ещё ботинки и спортивная сумка, которая всегда стояла в углу.
Она прошла в спальню. Половина шкафа была пуста. Вера открыла тумбочку, где они хранили конверт с отложенными деньгами, и там тоже было пусто.
Она сидела на краю кровати очень долго. Не плакала, а просто сидела и смотрела на пустую половину шкафа.
Прозвучал звонок в дверь.
На пороге стоял Пётр Борисович, её начальник, в пальто, с выражением человека, которому очень не хотелось говорить то, что сейчас он произнесёт.
— Вера Анатольевна, — сказал он. — Можно войти?
— Входите.
Он сел на край кресла, не раздеваясь, будто не собирался здесь задерживаться.
— Ольга, — начал шеф без предисловий. — Ольга Васильевна, получив доступ к закрытым счетам как временный начальник отдела, перевела деньги — несколько миллионов — на офшорный счёт.
Вера смотрела на него ошеломлённо.
— Сколько?
— Достаточно, чтобы была уголовная статья, — сказал Пётр Борисович. — Вера Анатольевна, я хочу, чтобы вы понимали: вас подставили. Данные с вашего компьютера слили именно для того, чтобы создать предлог для вашего увольнения, чтобы освободить место. И она туда вошла.
В комнате стало очень тихо.
— Это была Ольга, — сказала Вера медленно. — С самого начала.
— Да.
— Так вот зачем она предложила спор... чтобы я взяла отпуск и чтобы меня не было в офисе.
— По всей видимости, так.
Вера встала, подошла к окну. За стеклом шёл дождь, мелкий, осенний, без злости.
— Пётр Борисович, — сказала она, не оборачиваясь. — Покажите мне то, что вы принесли. У вас ведь что-то в кармане.
Шеф секунду помолчал, потом достал телефон и положил на стол экраном вверх, с уже открытым видео. Наружная камера офиса. Вчерашний вечер. Ольга выходила из стеклянных дверей в шубке, с сумочкой. А у тротуара стояла машина. Из неё выходил мужчина. Илья. Он обнял Ольгу, поцеловал — уверенно и неторопливо.
Вера смотрела на экран, и по её щеке медленно скатилась слезинка.
— Давно? — спросила она тихо.
— Камеры показывают их вместе минимум полгода, — сказал Пётр Борисович. — Может, больше.
Вера кивнула и отвернулась от телефона.
— Спасибо, что пришли.
— Вера Анатольевна...
— Я справлюсь.
Когда за боссом закрылась дверь, Вера ещё с минуту постояла в прихожей, потом взяла трубку и набрала Алексея.
— Слушаю, — ответил он сразу.
— Алексей Михайлович, — сказала она. — Мне нужно вам кое-что рассказать. Можно сейчас?
Пауза.
— Говорите.
Вера говорила долго. Алексей не перебивал. Лишь однажды спросил: фамилия мужа? — и записал.
— Устройство дал вам он, — сказал Алексей, когда она замолчала. — И вы всё попытались исправить сами, поэтому ваза.
— Да.
— А почему не назвали его следователю?
Вера помолчала.
— Я тогда ещё не понимала, кто он на самом деле. А сейчас... делайте то, что нужно.
Трубка помолчала.
— Спасибо, Вера Анатольевна, — сказал Алексей. — Держитесь.
Следствие шло неделю. Алексей работал с охраной и с людьми, которых Вера не знала. Тихо, методично, без лишнего шума. Григорьев получил имя и начал тянуть нити.
Илью нашли на границе, в парике, с поддельным паспортом на чужое имя. Он пытался сесть в автобус до ближнего зарубежья и срезался на том, что не знал отчества того Кравченко, которого изображал.
На допросе муж говорил долго. С Ольгой в отношениях они были больше года, именно она предложила преступную схему. Илья согласился — деньги ему нужны были сейчас, а не когда-то потом. А вот хитроумное смертельное устройство под видом прослушки Илья получил от человека, которого знал очень давно, ещё со времён детского дома.
Криминальный авторитет Сергей Викторович Белов появился в его жизни на выпуске. Немолодой, хорошо одетый, с улыбкой, какая бывает у людей, привыкших, что им доверяют. Он сказал парню то, что Илья хотел услышать больше всего на свете: «Ты мой сын». Влиятельный гость сказал, что не мог быть рядом, а якобы всему виной обстоятельства, статус и невозможность оформить отцовство официально. Но теперь он хотел помочь, чтобы быть рядом, и просил дать ему шанс.
Илья поверил. Ведь он был всего лишь восемнадцатилетним мальчишкой из детского дома. Но он не знал, что названных сыновей у Белова было много. Он строил свою армию из тех, кто вырос без родителей и тосковал по принадлежности. По «кровному», настоящему. Давал задания, прикрывал, платил. Называл сыновьями тех, кто помогал его делу.
Ресторан Савельевых был нужен ему давно. Стратегически — как точка в центре города и площадка для переговоров. Михаил Иванович отказал. Тогда Белов решил, что мёртвые не отказывают.
И когда Белова взяли, он держался час-два, потом начал говорить. При этом сказал то, чего не ожидал никто.
— У меня нет детей, — сказал он следователю. — И никогда не было. В молодости переболел... ну, понимаете, о чём я. После этого никак. Я знал, что кровная связь держит лучше любого договора. Просто я использовал эту идею.
Григорьев смотрел на него.
— Вы говорили сиротам, что вы их отец?
— Ну да. Зная, что это ложь. Всё верно.
Белов опустил голову и больше ничего не сказал.
В четверг Татьяне стало хуже. Вера узнала об этом от Алексея. Он позвонил сам.
— Орлова в реанимации. Дети у соседки. Можете помочь?
— Еду, — сказала Вера.
Больница пахла, как пахнут все медицинские учреждения: хлоркой, лекарствами и тревогой. Татьяна лежала за стеклом — маленькая, бледная, с трубками, которые казались несоразмерно большими рядом с ней. Но когда Вера вошла и встала рядом, Татьяна открыла глаза.
— Пришла, — сказала она.
Вера всхлипнула. Татьяна помолчала, потом медленно нашла её руку.
— Вер, я хочу попросить тебя кое о чём.
— Конечно. Я помогу. Ваня, Артём, Ирочка...
Татьяна говорила медленно.
— Я знаю, что у меня нет права просить. Ты ведь недавно со мной знакома. Но я смотрела на тебя эти дни и я видела — ты не из тех, кто бросает.
— Тань... — начала Вера.
— Не перебивай. — Татьяна чуть сжала её руку. — Ваня любит читать, только не говорит об этом, стесняется. Артёмка рисует. У него настоящий талант. А Ирочка засыпает, если ей петь любую песню, даже если фальшиво.
У Веры что-то сжалось в горле.
— Тань, они хорошие дети.
— Просто побудь рядом с ними. Пообещай.
Вера не отпускала её руки.
— Обещаю.
Татьяна прикрыла глаза.
— Спасибо, — прошептала она. — Ты хорошая. Я сразу поняла.
А на следующее утро её не стало. Медсестра сказала, что пациентка ушла тихо, во сне, с чуть заметной улыбкой. Как будто что-то хорошее приснилось ей напоследок.
Вера сидела в коридоре больницы и держала в руках пустую фляжку — Татьянину, травяную. Кто-то принёс из палаты вместе с остальными вещами. Вера не знала, зачем она её взяла. За окном светало.
Алексей занялся похоронами сам. Коротко сказал: «Это моя ответственность». И Вера не спорила. Она занималась другим: ездила к детям, сидела с ними, объясняла то, что невозможно объяснить пятилетней девочке, и просто была рядом, когда слова заканчивались.
Ваня, восьмилетний, серьёзный, с Татьяниными глазами, спросил её однажды вечером:
— Тёть Вер, а вы нас не бросите?
Она посмотрела на него.
— Нет. Точно-точно.
Мальчик деловито кивнул и пошёл читать книжку про динозавров, которую Вера купила, потому что Татьяна говорила, что он любит читать. Ирочка той ночью долго не засыпала. Вера сидела рядом и пела фальшиво, как и предупреждала Татьяна. Первое, что пришло в голову — какую-то старую песню, которую ей в детстве пела мама. Ирочка уснула на третьем куплете. Вера же сидела ещё долго, в темноте, вслушиваясь в детское дыхание.
Оформление опеки заняло время, но Алексей помог: знал нужных людей, нужные кабинеты и слова. Он вообще оказался незаменимым человеком. Много не говорил, но делал быстро, надёжно, без лишнего шума.
Как-то, когда они вместе ехали из опеки, Алексей спросил:
— Вы не пожалеете?
— О чём?
— Трое детей. Это же серьёзно.
Вера посмотрела в окно. За стеклом плыл город, уже почти зимний, с первым снегом на карнизах.
— Знаете, что мне сказала Татьяна перед уходом? — спросила она тихо. — Что Ирочка засыпает только под песню, даже фальшивую. Я пою фальшиво. Но она засыпает.
Алексей помолчал секунду.
— Значит, не пожалеете.
— Нет.
На следующий день Михаил Иванович попросил о встрече сам. Бизнесмен сидел в своём кресле у окна дома, не в ресторане, и смотрел на Веру с тем выражением, которое она уже когда-то видела. «Экая ты девчонка».
— Вы спасли мне жизнь дважды, — сказал он. — Один раз — своей глупостью с вазой, второй — смелостью с тем мужчиной.
— Я не была смелой, — сказала Вера. — Просто умела делать массаж сердца.
— Это и есть смелость, — возразил он. — Уметь и сделать — разные вещи. — Он помолчал. — Алексей говорит: вы хорошо чувствуете людей.
— Алексей Михайлович?
— Ну, не слово в слово. — Пожилой мужчина чуть улыбнулся. — Но смысл вот в чём. Вера Анатольевна, я хочу вам предложить возглавить «Юпитер». Управляющей. Алексей справляется с бизнесом, но ему нужен человек, который будет чувствовать этот дом. Понимаете, о чём я?
Вера смотрела удивлённо.
— Я официантка с двухдневным стажем.
— А вы — менеджер с шестилетним. — Он кивнул на её руки. — И вы умеете держать поднос обеими руками, когда это важно.
Вера улыбнулась.
— Хорошо, — сказала она. — Я попробую.
Весна пришла рано. В середине марта — запахом талого снега и первой зелёной полоской на газонах.
Алексей поймал её в коридоре ресторана. Она шла с папкой, что-то проверяла на ходу, а волосы были чуть растрёпаны после утренней планёрки с персоналом.
— Вер, — сказал он.
Вера остановилась. Алексей смотрел на неё серьёзно и без предисловий.
— Я хочу, чтобы ты знала кое-что. Ты когда-то пришла сюда в синем фартуке, с подносом — и сразу облила клиента супом.
— Ты что, всю жизнь об этом будешь вспоминать?
— Всю, — подтвердил он. — Вера, я не умею говорить много и красиво. Но я хочу, чтобы мы были вместе. Ты, я и трое детей, которые уже называют меня дядей Лёшей и берут мои карандаши без спроса.
— Артём берёт, — уточнила Вера. — Он же рисует.
— Я знаю. — Алексей чуть улыбнулся. — Он нарисовал меня вчера. Я там похож на медведя в пиджаке.
— Это комплимент.
— Я сразу это понял.
Они смотрели друг на друга. За окном вступала в свои права весна. Самая честная из всех времён года.
— Я согласна, — сказала Вера. Этого было достаточно.
Вечером она сидела на кухне своей квартиры, теперь шумной, немного хаотичной, с рисунками на холодильнике и детскими ботинками трёх размеров у порога. Ваня читал в комнате. Артём рисовал медведя в пиджаке — уже третью версию, каждый лучше предыдущей. А Ирочка уже спала.
Вера сидела с чашкой чая и думала о том, что жизнь — странная вещь. Приходишь домой с пакетами, ставишь их на пол, видишь мужа и думаешь, что понимаешь, как всё устроено. А потом оказывается, что не понимала ничего. Но зато теперь, пожалуй, понимаешь.
Она взяла телефон и написала лишь одно сообщение. Без адресата, просто в пустоту, куда пишут то, что нельзя сказать вслух: «Тань, они очень хорошие. Ты была права».
А через два месяца их ресторан был закрыт на спецобслуживание. Играли свадьбу. Свадьбу Алексея и Веры. Трое детей в нарядных костюмах и платьях сидели за отдельным столиком и с важным видом дегустировали десерты, то и дело отвлекаясь, чтобы помахать молодожёнам. Михаил Иванович, в своём кресле, смотрел на всё это с той самой усталой, но счастливой улыбкой человека, который знает про жизнь всё, и которому эта жизнь, наконец-то, перестала преподносить сюрпризы.
Вера поймала себя на мысли, что улыбается, и улыбка эта не сходит с её лица уже несколько часов подряд. И даже когда она случайно опрокинула бокал с шампанским прямо на скатерть, Алексей только рассмеялся и сказал:
— Ну вот, теперь точно всё как положено. Ты без этого не можешь.
— Это я для антуража, — ответила Вера, вытирая салфеткой мокрое пятно. — Чтобы не расслаблялись.
За соседним столиком Ваня, подражая взрослым, чокнулся своим стаканом с соком с Артёмом и важно произнёс:
— За тётю Веру и дядю Лёшу! Чтоб у них всё было хорошо!
— И чтоб медведей было много! — добавил Артём, и все засмеялись.
Вера поймала взгляд Алексея через весь зал и поняла, что именно так и должно быть. Именно так, как есть. Ни больше, ни меньше.