Тамара возвращалась домой на такси, и вся та ярость, которая клокотала в ней в кабинете Максима, понемногу схлынула, оставив после себя выматывающую душу тяжесть. Она сидела на заднем сиденье, привалившись плечом к дверце, и смотрела в окно на проплывающие мимо улицы, на людей, на витрины магазинов и все это казалось ей ненастоящим, лишенным смысла.
Водитель, пожилой мужчина с седыми усами, поглядывал на нее в зеркало заднего вида, но ничего не спрашивал, и Тамара была ему за это благодарна. Потому что если бы он сейчас завел какую-нибудь пустую беседу о погоде или о том, что везде пробки, она бы не выдержала и разрыдалась прямо в машине, при чужом человеке.
Она расплатилась с водителем, нырнула в прохладный полумрак подъезда, вызвала лифт и, прислонившись спиной к холодной металлической стене кабины, поехала на свой девятый этаж.
В прихожей ее встретила тишина, нарушаемая лишь негромким, воркующим голосом няни, который доносился из детской. И это было так успокаивающе после всего пережитого за этот безумный день, что Тамара на мгновение замерла, прикрыв глаза.
Она скинула туфли, бросила сумочку на тумбочку в прихожей и, даже не переодевшись, пошла на звук, в детскую, где Зинаида Петровна возилась с Мишей.
Няня сидела в кресле у окна и держала Мишу на руках. Он довольно гулил, разглядывая окружающий мир и пытаясь ухватить пухлыми ручками все, что попадается на глаза. Увидев хозяйку в дверях, няня подняла на нее встревоженный взгляд.
Тамара перехватила этот взгляд и поняла всё, поняла, что няня в курсе, что все в курсе. И от этого понимания ей стало еще горше. Но она взяла себя в руки, заставила лицо принять спокойное, даже отстраненное выражение и, подойдя к няне, протянула руки к Мише, который, завидев мать замахал ручками, выражая бурную радость, так не соответствующую тому, что творилось у Тамары на душе.
— Давайте, Зинаида Петровна, — сказала Тома на удивление ровно, хотя внутри все дрожало и сжималось от боли. — Давайте мне Мишу. Вы идите, отдохните, я сама с ним побуду. Ему как раз пора кушать.
Зинаида Петровна замялась, не решаясь сразу передать ребенка, и в глазах ее мелькнуло сомнение, смешанное с тревогой, потому что она прекрасно понимала, в каком состоянии сейчас Тамара.
— Тамара Викторовна, может, я еще побуду? — осторожно предложила она, прижимая Мишу к себе чуть крепче, чем обычно. — А вы пока переоденетесь, кофе выпьете. Я сама Мишу покормлю.
— Не надо, Зинаида Петровна, — твердо ответила Тамара. — Вы пока свободны. Идите, отдыхайте, читайте свои книжки или телевизор смотрите.
Няня вздохнула, поняв, что спорить бесполезно, что Тамара все равно сделает по-своему, и, осторожно, стараясь не делать резких движений, передала ей ребенка.
Миша, оказавшись у мамы на руках, сразу же приник к ней, ткнулся носиком в ложбинку между шеей и плечом, и довольно засопел, предвкушая кормление. Тамара прижала его к себе, чувствуя, как этот маленький теплый комочек, этот чужой когда-то ребенок, похищенный ею у какой-то несчастной, перепуганной девчонки, понемногу заполняет ту ледяную пустоту, что образовалась в груди после скандала с Максимом.
— Идите, идите, Зинаида Петровна, — повторила она, уже мягче, видя, что няня все еще стоит рядом, не решаясь оставить их. — Я справлюсь. Не волнуйтесь вы так.
Няня кивнула и вышла из детской, бесшумно прикрыв за собой дверь. Тамара слышала, как ее шаги прошелестели по коридору, и наконец-то осталась с Мишей наедине.
Она опустилась в кресло, из которого только что поднялась няня, и, устроившись поудобнее, приложила Мишу к груди. Мальчик сразу же, с жадностью принялся сосать.
Тамара смотрела на него, на его темные, как у Максима, волосики, на длинные ресницы, отбрасывающие тени на пухлые щечки, на нежную кожицу, и чувствовала, как по щеке, медленно, против воли, скатывается одинокая слеза. Она не плакала, нет, она просто не могла сдержать эту предательскую влагу, которая выступила на глазах и покатилась вниз.
Господи, как же она устала! Как же она устала от всего этого — от постоянной борьбы за мужа, от его измен, от этого проклятого чувства, которое не отпускало, не давало дышать, думать, жить спокойно. Она ненавидела Максима сейчас, ненавидела лютой, выжигающей душу ненавистью. И в то же время она любила его, любила проклятой, болезненной любовью, от которой невозможно избавиться. Она любила мужа, несмотря ни на что, и это было самое страшное, потому что с этой любовью она ничего не могла поделать, она была сильнее ее, сильнее разума, сильнее гордости.
— Что же ты делаешь со мной, Максим? — прошептала Тамара, глядя на Мишу, который сосал грудь и даже не подозревал, какие страсти бушуют в душе у его матери. — Что же ты делаешь с нами?
Миша оторвался на мгновение от груди, посмотрел на нее своими серыми глазенками и снова приник, продолжив свое важное дело.
Тамара гладила его по головке, по мягким волосикам, и думала о том, что вот он, этот мальчик, стал для нее единственным светом в окошке, единственной радостью. А муж, ради которого она пошла на преступление, обрекла своего родного сына на безымянную могилу только и делает, что изменяет ей и вытирает об нее ноги.
Она кормила Мишу и думала, думала, думала, и мысли эти были тяжелыми, как камни. Что будет дальше? Как ей жить с этим? Как смотреть в глаза мужу после того, что произошло? Как делать вид, что ничего не случилось, что она не видела эту помаду, эти волосы?
Зинаида Петровна, оставшись одна, не могла найти себе места. Она ходила из угла в угол, прислушивалась к звукам, доносящимся из детской, и думала о том, какая странная, какая непонятная женщина эта Тамара Викторовна. Сначала, после родов, она была такой холодной, такой отстраненной, будто Миша был ей не родным сыном. Она не брала его на руки, не подходила к нему по ночам, не интересовалась его самочувствием, переложив все заботы на нее, на няню. А после больницы, Тамара вдруг переменилась, и перемены эти были разительными, бросающимися в глаза.
Она смотрела на Мишу сейчас совсем другими глазами, не теми, что раньше. Раньше в ее взгляде было равнодушие, смешанное с какой-то брезгливостью. А теперь в ее глазах светилась такая нежность, такая трепетная любовь, что Зинаида Петровна только диву давалась и думала, что, видно, материнское чувство все-таки проснулось в этой странной, замороженной женщине. Проснулось, да еще как!
«Слава тебе, Господи, — думала няня, присаживаясь на краешек кровати и прислушиваясь к тишине в квартире, которая уже не казалась ей такой напряженной, как раньше. — Слава тебе, Господи, очнулась баба, дошло до нее наконец-то. А то ходила, будто не мать. А теперь, гляди-ка, даже грудью кормить начала».
И няня радовалась этим переменам, радовалась по-человечески, потому что успела привязаться и к Мише, и даже к этой странной Тамаре, в которой, оказывается, скрывалась способность любить.
Миша наелся и уснул у Тамары на руках, сладко причмокивая во сне и вздрагивая иногда всем телом. Она еще долго сидела с ним, боялась пошевелиться, чтобы не разбудить, и гладила по головке, по ручкам, и чувствовала, как эта незамысловатая ласка успокаивает ее саму, приводит в порядок раздерганные нервы.
Потом она осторожно поднялась и переложила Мишу в кроватку, поправила одеяльце, постояла над ним, глядя на безмятежное, спящее личико, и вышла из детской.
Она прошла в спальню, разделась, накинула свой любимый атласный халат с крупными яркими цветами, расписанными по шелку в восточном стиле, который так нравился Максиму, и подошла к окну. Она стояла у окна и смотрела вниз, во двор, на то самое место, где обычно парковался муж.
Мысли ее были путаными, они набегали одна на другую, и никак не хотели складываться в логичную картину. Что делать? Как быть? Приедет он сегодня или не приедет? Если приедет, что она ему скажет? Как встретит? Продолжит кричать, обвинять, выгонять вон, или позволит себя уговорить, позволит попросить прощения. Купится на его извинения, на его обещания, которые, она знала, ничего не стоят?
Тома знала, что простит. Знала это точно, с той самой проклятой уверенностью, которая была сильнее ее, сильнее гордости. Она всегда его прощала. Раньше, когда только подозревала, она молчала, терпела, потому что боялась потерять его. А сегодня, когда все вскрылось, когда она своими глазами увидела доказательства его измены, когда сорвалась и устроила скандал при всех, — сегодня она, наверное, должна была бы радоваться, что наконец-то высказала все, что накопилось. Но радости не было. Была опустошенность и это проклятое, никуда не девшееся чувство, что тянуло ее к нему, заставляло выглядывать в окно, надеяться, что он приедет, что он будет просить прощения, что он снова, в который уже раз, обманет ее своей ложью, и она, как дура, поверит.
Часы тянулись мучительно долго. Стрелка медленно ползла к пяти, потом к шести, и с каждой минутой, приближающей вечер, Тамара чувствовала, как нарастает внутри нее напряжение, что не давало дышать, сидеть на месте.
Она подходила к окну, вглядывалась в пустое парковочное место, вздыхала и уходила, но через минуту снова возвращалась, будто привязанная невидимой нитью к этому виду на двор, где должен был появиться его черный «Мерседес».
Зинаида Петровна,заглянув в комнату и увидев Тамару, стоящую у окна в домашнем халате, с растрепанными волосами и отсутствующим взглядом, только покачала головой.
И вот, когда часы показывали уже без четверти семь, и Тамара, измученная ожиданием, почти потеряла надежду и решила, что муж не приедет — в этот самый момент во двор, плавно описав полукруг, въехал знакомый черный «Мерседес».
Тамара вздрогнула всем телом, будто ее ударило током, и вцепилась пальцами в подоконник.
Он приехал. Приехал, несмотря на ее скандал, несмотря на унижение, которому она подвергла его при подчиненных. Приехал, значит, все-таки не все потеряно, значит, она еще что-то значит для него, значит, есть надежда, что...
Но тут же, в следующую секунду, Тамара одернула себя. Надежда? Какая надежда? Надежда на что? На то, что он снова начнет врать, снова наобещает с три короба, снова будет клясться в верности, которую не собирается хранить? Нет, хватит! Хватит быть тряпкой, хватит позволять ему вытирать об себя ноги. Надо показать характер, надо дать ему понять, что так нельзя, что всему есть предел.
Она метнулась от окна, заметалась по комнате, не зная, что делать, как поступить. В голове проносились обрывки мыслей, одна другой отчаяннее. Остаться в квартире и ждать, пока он поднимется, начнет просить прощения, а она, как дура, растает, простит, и все пойдет по-старому? Нет, нельзя. Нельзя его пускать в квартиру. Надо встретить его там, во дворе, чтобы он понял, что это серьезно, что она не намерена так просто сдаваться.
— Зинаида Петровна! — крикнула Тамара, выбегая в коридор и на ходу запахивая полы халата. — Я во двор, ненадолго! За Мишей приглядите!
Она не стала дожидаться ответа, не стала переодеваться, не стала причесываться, приглаживать растрепавшиеся волосы. Пусть видит ее такой — растрепанной, в домашнем халате, без грамма косметики на лице. Пусть видит, до чего он ее довел.
Тома выскочила на лестничную клетку, нажала кнопку вызова лифта, но ждать не стала, побежала вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Адреналин кипел в крови, заглушая боль, заглушая все на свете, кроме одного желания — не пустить его в квартиру, не дать ему возможности снова обмануть ее сладкими речами.
Она вылетела из подъезда, чуть не сбив с ног какую-то старушку, которая как раз входила, и замерла, оглядывая двор. Максим все еще сидел в машине, не выходил. Тамара видела сквозь тонированные стекла его силуэт, неподвижный, будто он набирался смелости, чтобы выйти и встретиться с ней.
Тома не стала ждать, пока муж выйдет сам. Она решительно направилась к машине, но тут дверца открылась, и Максим, как-то неловко, боком, выбрался наружу. В руках у него был огромный букет белых роз перевязанный широкой атласной лентой. Он, видимо, надеялся, что цветы смягчат ее гнев.
Тамара, увидев этот букет, почувствовала, как внутри закипает новая волна ярости. Цветы! Он думает откупиться цветами! Думает, что она, как простушка, растает при виде такого красивого подарка и сразу же его простит? Ну уж нет, дудки!
Максим сделал несколько шагов жене навстречу, и протянул ей букет, раскрыв губы, чтобы произнести какую-нибудь примирительную фразу, но Тамара не дала ему и слова сказать. Она рванулась вперед, выхватила букет из его рук и, размахнувшись что есть силы, ударила его розами прямо по лицу.
Букет рассыпался, белые лепестки веером разлетелись по асфальту, а Максим, ошеломленный, отшатнулся назад. На лице его, там, где шипы хлестнули по коже, проступили красные полосы. Мужчина, чувствуя жгучий стыд от того, что это происходит на глазах у всего двора, растерянно оглянулся по сторонам.
А посмотреть было кому. Мамочки, гуляющие с детьми на детской площадке, застыли с открытыми ртами, забыв про своих чад, и пялились на эту сцену. Какая-то бабуся, выгуливающая такую же старую, облезлую шавку, как она сама, замерла возле дерева, прижимая к груди поводок. Люди жадны до чужих скандалов, до чужих драм, которые почему-то доставляет им странное удовольствие.
Максим, чувствуя на себе любопытные взгляды, попытался сохранить остатки достоинства и шагнул в сторону подъезда, надеясь, что в квартире, без свидетелей, он сможет как-то уладить этот кошмар. Но Тамара резко шагнула в сторону, загораживая ему дорогу. Она встала перед ним, расставив руки, в своем ярком, нелепом для этого момента халате, с растрепанными волосами и горящими ненавистью глазами.
— Да пошел ты! — закричала она, и голос ее, звонкий и пронзительный, разнесся по всему двору, отражаясь эхом от стен домов. — Пошел ты знаешь куда! Не пущу! Не пущу тебя в дом, слышишь, Максим?! Иди к своей рыжей бабе! Хватит! Натерпелась от тебя, кобель ты неблагодарный!
Максим стоял, вжав голову в плечи, и не знал, как выйти из этого унизительного положения, в которое загнала его жена. Он смотрел на нее, на эту разъяренную фурию, и не узнавал в ней Тамару, которая всегда, несмотря на его измены, встречала его дома, кормила ужином.
— Тома, — начал он, протягивая к ней руку, пытаясь ухватить за плечо. — Тома, ну успокойся, ну послушай...
— Не трогай меня! — заорала она, отшвыривая его руку, как что-то омерзительное. — Не смей ко мне прикасаться! Ты свое право прикасаться ко мне потерял, когда в нашу постель эту шалашовку привел! Убирайся, я сказала!
Мужчина понял, что Тамара не пустит его в квартиру и что дальнейшее препирательство только усугубит и без того унизительное положение. Он развернулся, не глядя на зевак, которые уже вовсю перешептывались, подошел к своей машине, сел за руль и, взвизгнув шинами, рванул с места.
Тамара постояла еще немного, глядя вслед умчавшемуся автомобилю, потом опустила голову и медленно, будто неся на плечах непосильный груз, побрела обратно к подъезду. Люди провожали ее взглядами, но она не замечала их, не видела, не слышала ничего, кроме гула в ушах и бешеного стука собственного сердца.
Она уже подходила к дверям подъезда, когда вдруг из яркого, раскрашенного детского домика, что стоял на детской площадке, шустро, как таракан, выбрался неопрятный мужик. Он выскочил из домика и, быстро перебирая ногами в стоптанных ботинках, направился прямо к ней, преграждая путь к спасительной двери.
— Э, погодь-ка, гражданка, — заговорил он, и его пропитый голос резанул по ушам. — Погодь, не спеши. Дело у меня к тебе есть, важное дело.
Тамара остановилась, уставилась на мужика невидящим взглядом. Когда узнала этого алкаша, внутри у нее все похолодело.
— Чего тебе? — спросила она резко, с вызовом.
— А че, ты не узнала меня, че ли? — Федор противно ухмыльнулся, обнажив редкие, гнилые зубы. — А я тебя сразу узнал, хоть ты и одета сейчас не так, как тогда на кладбище была. Я ж тебя запомнил, красавица, запомнил. И могилку запомнил, номерочек четыреста двадцать седьмой. И ребеночка твоего в коробочке... Так что ты это... ты не торопись, давай поговорим, как люди.
Тамара почувствовала, как земля уходит у нее из-под ног. Она сразу поняла, что этот алкаш пришел шантажировать ее, требовать деньги за молчание. И если бы не сегодняшний день, если бы не скандал с Максимом, если бы не боль от измены, что раздирала ее душу на части, она бы испугалась. Может быть, даже заплатила бы ему, лишь бы он исчез, лишь бы никто не узнал ее тайну. Но сегодня, когда Тома и так была на пределе, ей было плевать на все. Плевать на алкаша, на его угрозы, на его шантаж. Пусть катится к черту, пусть проваливает, пусть делает что хочет, ей все равно.
— Да пошел ты знаешь куда, алкашина несчастный! — выкрикнула она ему прямо в лицо. Федор даже отшатнулся на мгновение. — Мало ли что тебе там померещилось с пьяных глаз! Не было меня на твоем кладбище, понял? Не было! Попутал ты что-то, перебрал лишнего и теперь несешь какую-то околесицу!
— А ежели я к ментам пойду, — начал Федор, пытаясь изобразить угрозу, но голос его дрогнул, потому что такой отповеди он явно не ожидал от этой холеной дамочки.
— Иди! — заорала Тамара. — Иди куда хочешь! Хоть к ментам, хоть к черту, хоть к самому сатане! Тебя же первого и загребут, когда я расскажу, что ты мне тут плетешь! А я скажу: не знаю, не видела, не была! А вот ты первый и присядешь за шантаж, за угрозы, за все! Думаешь, у меня связей нет? Думаешь, я не смогу тебя засадить? Ошибаешься!
Федор стоял, хлопал глазами и не знал, что сказать. Он рассчитывал на испуг, на то, что богатая дамочка сразу же полезет в кошелек, лишь бы от него отвязаться.
— Пошел вон отсюда! — снова крикнула Тамара, топнув ногой. — Чтобы я тебя больше здесь не видела, понял? Если еще раз появишься возле моего дома, я сама милицию вызову! Скажу, что алкаш пристает, угрожает, требует деньги! Тебя же и заметут и никто даже слушать не станет, что ты там про какого-то ребенка бормочешь! Пшел вон, кому сказала!
Она развернулась и, не оглядываясь, скрылась в подъезде.
Федор остался стоять посреди двора, провожая ее взглядом, полным злобы и обиды. Он сплюнул сквозь зубы, почесал заросшую щетиной щеку и выругался грязно, вложив в эти слова всю свою досаду на то, что сорвалось такое выгодное дельце.
— Ишь какая цаца, — проскрипел он себе под нос, косясь на подъезд, в котором скрылась Тамара. — Подумаешь, барыня, в халате выскочила, а туда же, орать на меня. Сама делов натворила, ребенка закопала, как собаку, без имени, без креста, а на меня еще и орёт, алкашом обзывает. Я, может, и алкаш, но память у меня еще не отшибло, я всё помню, всё, поняла? И номерочек помню, и тебя, голубушку, как ты на коленях перед крестом выла, тоже помню. Ничего, я тебя еще достану, никуда ты от меня не денешься.
— Все они такие, да, — раздался тихий голос рядом, и Федор вздрогнул от неожиданности. — Обычных людей ни во что не ставят.
Говорившая девушка стояла в двух шагах от него, прислонившись спиной к дереву, и смотрела на Федора огромными темными глазами, в которых плескалось что-то такое, отчего у него по спине пробежал неприятный холодок. Взгляд у этой тощей, бледной девицы был нехороший, очень нехороший. Такие взгляды бывают у людей, которым терять нечего, у которых внутри все выжжено дотла.
— Да вот и я о чем! — живо подхватил Федор, обрадовавшись неожиданному союзнику, потому хотелось выговориться кому-то, кто его поймет и поддержит. — Сама та еще дрянь, а на меня орёт, алкашом обзывает! Гадина какая! А мне, может, деньги нужны, я ж человек бедный, нуждающийся...
— Деньги? — заинтересованно переспросила девушка. — А сколько вам надо?
Федор даже опешил от такого прямого вопроса. Он-то думал просто пожаловаться, просто высказаться, а тут вон оно как складывается.
Оля сунула руку в свою сумку из дешевого кожзаменителя и достала оттуда тощий кошелечек. В кошельке лежал ее аванс, деньги, полученные сегодня на почте. Те самые деньги, которые она должна была отдать Людмиле Степановне на продукты, на жизнь, потому что женщина и так тратила на нее свои кровные, подкармливала, одевала, поила.
Но сейчас, глядя в пропитой лицо, на заплывшие глазки, которые при виде кошелька загорелись жадным огоньком, на эти потрескавшиеся губы, которые мужик жадно облизнул, предвкушая выпивку, Оля поняла, что не пожалеет этих денег. Ни за что не пожалеет, потому что именно этот алкаш владеет ценной для нее информацией. Жена Максима испугалась его, еще как испугалась. Значит, мужик что-то знает, что-то нехорошее. И Оле это тоже очень интересно!