Месяц спустя
Анна проснулась оттого, что замерзли пальцы ног. Она пошевелила ими под одеялом, пытаясь согреть, но тщетно — за ночь печь остыла, и в комнате было почти так же холодно, как на улице.
Рядом сопел Александр, уткнувшись носом ей в плечо. Во сне он был тёплым, как лежанка, и Анна придвинулась к нему ближе, стараясь не разбудить. Но он почувствовал, вздохнул, открыл глаза.
— Холодно? — спросил сиплым со сна голосом.
— Немножко.
— Сейчас встану, печь затоплю. — Он сел, потянулся, хрустнув суставами. — Ты лежи, лежи. Я мигом.
Он натянул штаны, сапоги на босу ногу, накинул шинель поверх рубахи и вышел в сени за дровами. Анна слышала, как он возится там, как звякает ведро, как скрипит дверь. Потом в печи затрещали дрова, запахло берёзовым дымком — уютно, по-домашнему.
Через полчаса в комнате стало заметно теплее. Александр вернулся в постель, прижался к ней холодным носом.
— Ну вот, сейчас разгорится, совсем тепло будет.
— Ты замёрз, — она обхватила его руками, пытаясь согреть.
— Пустяки. Ты как? Спала?
— Спала. И видела сон, — улыбнулась Анна.
— Какой?
— Будто мы в деревне, лето, и у нас свой дом. Большой, светлый, с резными наличниками. И дети бегают по двору.
Александр засмеялся тихо:
— Дети? А сколько их?
— Много. Трое, кажется. И все мальчишки...
— А ты не хочешь девочку?
— Хочу. Но во сне были мальчишки.
Он поцеловал её в висок.
— Будет и девочка. Всё будет, Аня. Погоди.
Они полежали ещё немного, глядя, как разгорается печь, как пляшут на стенах отсветы пламени. Потом надо было вставать — день начинался.
*****
За этот месяц Анна многому научилась.
В первые дни она была совершенно беспомощна. Ни воды принести, ни кашу сварить. Марфа приходила каждый день и показывала, рассказывала, терпеливо объясняла, почему крупу надо перебирать, а в щи класть лавровый лист.
— Ты не думай, милая, — говорила она, ловко орудуя ножом. — Дело это не хитрое, любая баба справится. А ты баба молодая, здоровая, руки у тебя золотые, я вижу. Только непривычные пока.
Анна слушала, запоминала, пробовала сама. Получалось не сразу. Каша то подгорала, то выходила комками. Щи казались пресными. Пальцы, привыкшие к клавишам, не слушались, когда надо было чистить картошку.
Но она упрямо продолжала.
Александр смотрел на неё и умилялся. Его изнеженная княжна, которая раньше и чашки за собой не подняла, теперь стояла у печи, раскрасневшаяся, с засученными рукавами, и колдовала над горшком.
— Аня, дай я поцелую твои руки, — говорил он, брал её ладони и целовал перепачканные мукой пальцы.
— Саша, ну что ты! Я же в муке вся!
— Это самая лучшая мука на свете. От неё пахнет домом.
Она смеялась и вырывалась, но в глазах стояли слёзы счастья.
*****
Деньги таяли быстро.
Горстка золотых, припрятанных Анной, ушла на первое время: заплатили дворнику за дрова, купили крупы, масла, свечей. Александрово жалованье должны были выдать только через две недели. Приходилось считать каждую копейку.
Анна впервые в жизни узнала, что такое торг на рынке. Раньше она и не подозревала, что можно сторговаться с торговкой и сбить цену на копейку. Что говядина бывает разная — и дорогая, и дешёвая, и что из дешёвой можно сварить такой же хороший суп, если долго томить.
Марфа водила её за руку, показывала, у кого брать, а кого обходить стороной.
— Вон та, краснорожая, — говорила она шёпотом, — вечно недовес даёт. А вон тот мужик с возом — у него капуста хорошая, я всегда у него беру.
Анна слушала и удивлялась: целый новый мир открывался ей. Мир, где всё по-настоящему, где люди трудятся, торгуются, выживают. И она теперь часть этого мира.
Одно только огорчало — платья.
Её наряды, такие изящные в родительском доме, здесь выглядели нелепо. Шёлк и атлас мялись, пачкались, не грели. Для ежедневной носки они были совершенно непригодны. Марфа оглядев её гардероб, только руками развела.
— Ну, красота, конечно, необыкновенная. Только носить это здесь нельзя. Замаешься стирать, да и жалко такие вещи. Ты бы, девонька, сшила себе ситцевое попроще. Хочешь, я помогу? У меня отрез есть..
Анна сначала отказывалась, но потом поняла: без простого платья не обойтись. И сшила. Синее, в мелкий цветочек, с длинными рукавами и скромным воротничком. Когда она впервые надела его, Александр смотрел на неё долго, а потом сказал:
— Ты в этом платье ещё красивее, чем в бальном. Потому что это платье — наше. Ты в нём моя жена, а не княжна.
Она тогда заплакала от счастья.
****
Однажды, когда Александр был на службе, в дверь постучали.
Анна открыла — на пороге стоял лакей в ливрее Пронских. Старый Егор. Он мял в руках шапку и смотрел виновато.
— Барышня... то есть, сударыня, — поправился он. — Княгиня велела передать.
Он протянул небольшой узелок и запечатанное письмо.
Анна взяла, не веря своим глазам. Маменька? Пишет?
— Ступай, Егор, — сказала она дрогнувшим голосом. — Спасибо.
Лакей поклонился и ушёл, а Анна долго стояла в сенях, не решаясь развернуть узелок. Потом вернулась в комнату, села на кровать и дрожащими руками сломала печать.
Письмо было коротким. Почерк матери — мелкий, бисерный — прыгал перед глазами.
«Аннушка, доченька моя родная!
Не гневайся на меня, что не писала раньше. Батюшка запретил даже имя твоё упоминать, сказал — нет у нас больше дочери. А у меня сердце кровью обливается. Каждую ночь молюсь за тебя и за мужа твоего.
Посылаю тебе кое-что из вещей — не побрезгуй. Тут тёплые чулки, платок шерстяной, немного денег — всё, что смогла тайком собрать. Батюшка не знает.
Напиши мне хоть словечко, дай знать, как вы там. Живы ли, здоровы ли. Я хоть умру спокойно, когда буду знать, что ты не пропадаешь.
Твоя несчастная мать,
Княгиня Пронская».
В узелке лежали тёплые шерстяные чулки, большой пуховый платок — маменькин, любимый, — и кошелёк с двадцатью пятью рублями.
Анна прижала платок к лицу и заплакала навзрыд. Впервые за этот месяц она позволила себе выплакать всю тоску по дому, по матери, по прежней жизни.
Она плакала долго, пока слёзы не кончились. А потом встала, умылась ледяной водой, достала бумагу и перо — единственные остатки прежней роскоши — и написала ответ.
Короткий, скупой, чтобы отец не узнал почерк. Что они живы, здоровы, что любят друг друга, что она благодарит и целует руки. И что они справятся.
Когда Александр вернулся со службы, она показала ему и письмо, и подарки. Он долго молчал, разглядывая пуховый платок.
— Мать не перестаёт быть матерью, — сказал он наконец. — Что бы ни случилось. Надо бы ей ответ написать.
— Я уже написала.
Он обнял её, поцеловал в макушку.
— Ты у меня молодец. Всё правильно.
****
Деньги от матери пришлись как нельзя кстати. Через три дня Александр объявил, что полк готовится к выступлению.
— Куда? — похолодела Анна.
— Недалеко. В Выборг. На манёвры. Месяца на два, может, на три.
— На три месяца? Саша... я с тобой.
— Аня, ты не можешь. Там казармы, походные условия. Женам не положено.
— Тогда я останусь одна? Здесь?
Он сел рядом, взял её руки.
— Послушай. Это служба. Я не могу отказаться. Но ты не одна — у тебя Марфа , Гриневы. Они помогут. А я буду писать. Каждую неделю. Обещаю.
Анна молчала, кусая губы. Она понимала — это неизбежно. Он военный, у него долг. Но сердце разрывалось.
— Только обещай мне, — сказала она тихо, — что вернёшься.
— Обещаю. Живым и невредимым.
— И напишешь сразу, как прибудешь.
— Сразу.
Она обвила его шею руками, прижалась изо всех сил.
— Я тебя так люблю, Саша. Я без тебя не могу.
— И я люблю. Больше жизни. Всё будет хорошо, Аня. Ты только жди.
Он уезжал через три дня.
*****
Эти три дня пролетели как одно мгновение. Анна старалась запомнить каждую минуту, каждое прикосновение, каждое слово. Она гладила его мундир, чинила носки, пекла пироги в дорогу.
В последнюю ночь они не спали. Лежали, обнявшись, и говорили, говорили, будто хотели наговориться на все три месяца вперёд.
— Ты пиши мне о всякой ерунде, — просил Александр. — О том, что ела, что делала, с кем виделась. Мне всё важно.
— А ты пиши, что здоров. И что любишь.
— Каждый день буду писать.
— Не каждый день, Саша, где ж ты столько бумаги возьмёшь.
— А я на берёсте буду. Лишь бы ты знала.
Она смеялась сквозь слёзы.
Утром он ушёл. Анна стояла на крыльце, кутаясь в маменькин пуховый платок, и смотрела, как его фигура становится всё меньше, пока не скрылась за поворотом.
Потом вернулась в пустую комнату. В ней ещё пахло им — табаком, одеколоном, чем-то родным. Она села на кровать, обхватила подушку, вдохнула его запах и заплакала.
Так началось её первое одиночество.
*****
Дни тянулись медленно, как патока.
Она вставала, топила печь, готовила еду . Потом убирала, ходила на рынок с Марфой.. читала вслух — единственную книгу, что у них была, томик Державина.
Письма от Александра приходили два раза в неделю. Она носила их за пазухой, перечитывала по десять раз на дню, целовала неровные строчки, выведенные на дешёвой бумаге.
Он писал о манёврах, о товарищах, о том, что скучает, что считает дни до возвращения.
Анна отвечала ему каждый вечер, при свете сальной свечи. Писала обо всём: о том, как Марфа научила её солить капусту, как Гринев принёс новости из полка, как во дворе появился котёнок, которого она подкармливает.
Жизнь текла своим чередом. Было трудно, одиноко, тоскливо. Но она знала: он вернётся. И это знание согревало лучше любой печки.
Однажды, когда она возвращалась с рынка, у ворот её окликнули:
— Анна Павловна!
Она обернулась. Перед ней стоял молодой человек в щегольской шубе, с усами, подкрученными вверх, и с нагловатым выражением лица.
Она не сразу узнала его. А когда узнала — сердце упало.
Граф Пален. Тот самый жених, которого прочил ей отец.
— Не ожидали? — улыбнулся он, поигрывая тростью. — А я специально приехал поглядеть, как живёт беглянка. И надо же — такая встреча.
Анна отступила на шаг, прижимая к себе корзинку.
— Что вам угодно, граф?
— Мне? — Он усмехнулся. — Мне угодно убедиться, что вы не пропали. А вы, я вижу, процветаете. — Он окинул взглядом её ситцевое платье, старенький платок, стоптанные башмаки. — Впрочем, процветание — слово громкое.
— Если вы пришли оскорблять меня, можете уходить, — сказала Анна, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Оскорблять? Боже упаси. Я пришёл сделать вам предложение.
— Предложение? — она не поверила своим ушам.
— Да. Вы всё ещё молоды, хороши собой. Ваш брак... гм... не может считаться действительным в глазах света. Я готов простить вам этот опрометчивый поступок и взять вас в жёны. Конечно, при условии, что вы разведётесь с этим... поручиком.
Анна смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает гнев.
— Вы с ума сошли, граф.
— Вовсе нет. Подумайте. У меня состояние, положение. У вашего мужа — ничего. Вы скоро поймёте, что любовь любовью, а жить на что-то надо. Я даю вам шанс.
— Убирайтесь, — сказала Анна тихо, но так, что он отшатнулся. — Убирайтесь сию же минуту. Я замужем. Я люблю мужа. И ни за какие сокровища мира не променяю его на вас. Слышите? Ни за какие!
Пален помрачнел, сверкнул глазами.
— Гордая. Ну-ну. Посмотрим, как вы запоёте, когда останетесь совсем одна. Ваш муженёк на манёврах — дело опасное. Всякое может случиться.
— Что вы хотите сказать? — похолодела Анна.
— Я ничего не хочу сказать. Я просто констатирую факт. Война, знаете ли, дело такое. Пуля дура.
Он повернулся и, не прощаясь, пошёл прочь.
Анна стояла, не в силах двинуться с места. Сердце колотилось где-то в горле. Что он имел в виду? Угрожал? Предупреждал?
Она вбежала в дом, заперлась, села на кровать, пытаясь унять дрожь. Мысли путались. Надо написать Саше, предупредить. Но о чём? Что этот мерзавец болтал?
Она просидела так до вечера, пока не пришла Марфа. Увидев её лицо, всплеснула руками:
— Что случилось, девонька? На тебе лица нет!
Анна рассказала. Марфа выслушала, покачала головой:
— Не бойся. Это он так, пугает. Трусы они все, эти графья. Только словами и страшны. А Саша твой вернётся, вот увидишь.
— А если... если правда что случится?
— Не случится. Бог милостив. Ты молись, Аня, и верь. Вера горы сдвигает.
Анна кивнула, но страх не уходил.
В ту ночь она почти не спала, всё прислушивалась к шагам за окном, к вою ветра. А под утро, забывшись тяжёлым сном, увидела Александра — он шёл к ней по заснеженному полю, улыбался, протягивал руки. И вдруг упал.
Она вскрикнула и проснулась вся в поту.
За окном светало. Печь давно остыла, в комнате было холодно. Анна села на кровати, обхватила колени руками и заплакала .
— Саша, — шептала она. — Вернись, Саша. Я не могу без тебя.
За стенами выла вьюга. Впереди были долгие недели ожидания.
Но она будет ждать. Сколько понадобится.
Потому что любовь — это и есть ожидание. И вера. И надежда.
*****
Три недели от Александра не было писем.
Анна сходила с ума. Каждое утро она просыпалась с мыслью: «Сегодня обязательно будет письмо». Каждый вечер ложилась с пустотой в груди: «Опять ничего».
Она исходила все дороги к почтовой станции, так что Марфа уже ворчала:
— Да успокойся ты, девонька! Мало ли что — дороги замело, почта не ходит. Или манёвры задержали. Не убивайся раньше времени.
Но Анна чуяла сердцем: случилось что-то неладное.
Она вспоминала тот разговор с графом Паленом, его ухмылку, его слова: «Пуля дура». И каждый раз её бросало в дрожь. Неужели он мог... Неужели кто-то способен на такое — подстроить несчастье с человеком только из мести?
Она пыталась гнать эти мысли, молилась, но страх не уходил.
На четвёртую неделю, когда надежда почти угасла, в дверь постучали.
Анна кинулась открывать — на пороге стоял Гринев. Не весёлый, как обычно, а бледный, осунувшийся, с красными от бессонницы глазами. В руках он держал конверт.
— Анна Павловна... — начал он и запнулся.
Она схватила его за рукав:
— Что? Говорите! Саша?!
— Ранен, — выдохнул Гринев. — Но жив, жив, не убивайтесь сразу. Вот письмо от него, я только что с дороги, сам привёз.
Анна выхватила конверт, разорвала дрожащими пальцами. Письмо было коротким, писано явно наспех, кривыми буквами:
«Аня, родная моя! Не пугайся, я жив. На учениях неудачно упал с лошади, разбил голову и сломал ногу. Лежу в лазарете в Выборге, поправляюсь. Врач говорит, что через месяц встану. Прости, что не писал — был без памяти первую неделю. О тебе думал каждую минуту. Не приезжай, дорога опасная. Я скоро вернусь. Твой навеки, Александр».
Анна перечитала письмо три раза. Потом подняла глаза на Гринева.
— Он без памяти был, — повторила она. — Лежит в лазарете. Нога сломана.
— Да, — Гринев мялся. — Я потому и приехал, чтобы вы знали. Саша просил передать, что всё хорошо, но я... я подумал, лучше самому сказать. А то мало ли что в письме.
— А на самом деле? — Анна пристально посмотрела на него. — Что на самом деле, Андрей Петрович? Говорите всю правду.
Гринев вздохнул, опустил глаза.
— Нога плохо срастается. Врачи опасаются, что может остаться хромым. И голова... сотрясение сильное. Он до сих пор иногда бредит.
Анна покачнулась, но устояла.
— Я еду к нему, — сказала она твёрдо.
— Куда? — Гринев всплеснул руками. — Анна Павловна, вы с ума сошли! Зима, дороги, метели, а Выборг не ближний свет. Да и в лазарет жен не пускают, там военный госпиталь.
— Пустят, — отрезала Анна. — Я его жена. Я имею право.
— Право... — Гринев покачал головой. — Эх, барыня, не знаете вы нашей жизни. Там на право плевать хотели, если нет бумаг и разрешения.
— Значит, добуду бумаги. И разрешение. Вы мне поможете, Андрей Петрович?
Гринев долго молчал, потом махнул рукой:
— Помогу. Чёрт с вами. Только предупреждаю — опасно. Очень опасно. Дороги плохие, в лесах разбойники шалят, на постоялых дворах всякое бывает. Вы хоть с собой кого-то возьмите.
— Марфа Степановна поедет со мной? — спросила Анна.
— Марфа? — Гринев усмехнулся. — Да она сама вас потащит, если узнает, что Саша ранен. Она его как сына любит. Ладно, идите к ней, а я пойду лошадей искать. Завтра выезжать надо, пока погода держится.
*****
Марфа Степановна, узнав новость, сначала всплеснула руками, всплакнула, а потом засучила рукава:
— Собирайся, Аня. Всё будет хорошо. Я с тобой поеду, одну я тебя не пущу. Андрюха лошадей достанет, кибитку тёплую. Денег хватит?
Анна достала оставшиеся от матери рубли, добавила то, что удалось сэкономить из Сашина жалованья. Марфа Степановна покачала головой:
— Маловато. Ладно, у меня есть немного, свои возьму. Не чужие, чай. Саша наш, полковой. Отдадите, когда встанет.
Сборы были недолгими. Анна взяла только самое нужное: смену белья для Саши, чистые рубашки, которые сама сшила, немного еды в дорогу, маменькин платок да образок. Всё это уместилось в небольшой узелок.
Ночью она не спала — молилась. Стоя на коленях перед маленьким образом, который подарила мать, она шептала:
— Господи, сохрани его. Господи, дай мне доехать. Господи, помоги. Я всё выдержу, только бы он был жив и здоров. Я всё смогу, только бы он поправился. Я люблю его, Господи. Не забирай его у меня.
За окном выла вьюга, но Анна не слышала. Она слышала только стук своего сердца и тихий голос надежды.
*****
Утром Гринев привёл лошадей — двух неказистых, но крепких лошадок, запряжённых в крытую кибитку, обитую внутри войлоком. Марфа Степановна уже стояла на крыльце, закутанная в несколько платков, похожая на пуховую гору.
— Ну, с Богом, — перекрестилась она. — Садись, Аня.
Анна оглянулась на свой дом — маленькую комнату, где они были так счастливы. Заперла дверь, ключ отдала Гриневу.
— Приглядите, Андрей Петрович.
— Пригляжу. Ступайте с Богом. И берегите себя. Саша мне голову оторвёт, если с вами что случится.
Кибитка тронулась, заскрипела полозьями по снегу. Анна высунулась, помахала рукой Гриневу, который стоял у ворот, и быстро спряталась обратно — ветер был ледяной.
Марфа Степановна уже хозяйничала внутри: развязала узел с едой, достала пирожки, завернутые в чистую тряпицу.
— Поешь, дочка. Дорога дальняя, сил надо много.
Анна послушно взяла пирожок, но есть не могла — кусок в горло не лез. Она смотрела в маленькое заледенелое окошко на проплывающие мимо сугробы, на редкие деревья, на пустые заснеженные поля.
Где-то там, впереди, лежал Выборг. И в нём — её Саша.
*****
Ехали долго. Первый день прошёл спокойно — кибитка катилась по накатанной дороге, изредка попадались деревни, где можно было обогреться и сменить лошадей. Ночевали на постоялом дворе — в большой грязной комнате, где пахло щами и овчиной, а на полатях храпели мужики.
Анна всю ночь не сомкнула глаз — всё думала о Саше. Как он там? Не холодно ли ему? Кормят ли? Кто за ним ухаживает?
На второй день началось самое страшное.
С утра небо затянуло свинцовыми тучами, подул резкий ветер, и к полудню разыгралась настоящая метель. Дорогу замело так, что лошади еле шли, проваливаясь по брюхо в снег. Возница, угрюмый мужик с подвязанной щекой, ругался сквозь зубы и то и дело слезал с козел, чтобы прочищать путь.
— Надо бы переждать, — сказал он, заглядывая в кибитку.
— Нельзя ждать, — твёрдо ответила Анна. — Едем дальше.
Мужик покачал головой, но спорить не стал — деньги были хорошие.
К вечеру метель усилилась. Кибитку заносило, лошади встали. Возница объявил, что дальше не поедет — сбились с дороги, кругом чистое поле, ни огонька.
— Замерзнем, — сказал он мрачно. — Надо выбираться.
Анна выглянула наружу — белая мгла, ничего не видно, ветер валит с ног. Страх ледяной рукой сжал сердце.
— Что же делать? — прошептала она.
Марфа Степановна, до этого молчавшая, вдруг решительно сказала:
— А ну-ка, мужик, слезай. Я дорогу знаю. Тут недалече деревня должна быть, Медведевка. Я там у тётки своей бывала. Поворачивай вправо, там лесок должен быть.
Возница недоверчиво глянул, но делать нечего — послушался.
Ещё час они пробивались сквозь метель. Анна уже не чувствовала ни рук, ни ног, хотя куталась во все тряпки, какие были. Марфа Степановна растирала ей ладони и приговаривала:
— Держись, девонька, не смей засыпать. Не то замёрзнешь. Думай о Саше, думай.
И Анна думала. Представляла его лицо, его улыбку, его руки. И это придавало сил.
Наконец впереди замаячили огни. Деревня. Возница закричал, замахал кнутом, лошади прибавили шагу.
Они въехали на околицу, остановились у крайней избы. Марфа Степановна, кряхтя, вылезла из кибитки и заколотила в дверь.
Им открыли не сразу. Потом загремел засов, на пороге появилась баба с фонарём.
— Кого там несёт в такую погоду? — сердито спросила она, но, увидев Марфу Степановну, всплеснула руками: — Марфа?! Ты ли?
— Я, тётка Арина. Пусти, Христа ради, замёрзли совсем. С нами девонька, жена офицера, к мужу в Выборг едем.
Их впустили, усадили на лавку, дали горячего чаю с малиной. Анна отогревалась, стуча зубами о край кружки, и думала: вот она, жизнь. Никогда бы не подумала, что будет пробиваться сквозь метель в мужицкой кибитке, ночевать в избах, мёрзнуть и голодать. А ведь всего два месяца назад она сидела в тёплой гостиной и играла сонаты Моцарта.
Но странное дело — она не жалела. Потому что это был путь к нему. И каждый шаг, каждый холод, каждый страх приближал её к Саше.
*****
Третий день пути дался легче — метель утихла, дорогу расчистили, и к вечеру они въехали в Выборг.
Город показался Анне мрачным, чужим, неуютным. Узкие улочки, немецкая архитектура, всюду солдаты. Гарнизонный госпиталь нашёлся не сразу — пришлось спрашивать у прохожих.
Наконец они остановились у длинного серого здания с высокими окнами. Возница помог выгрузить вещи и уехал — искать ночлег.
Анна стояла перед дверью госпиталя, и сердце её колотилось так, что готово было выскочить. Марфа Степановна взяла её за руку:
— Смелее, дочка. Пойдём.
Внутри пахло карболкой, йодом и чем-то ещё — лекарствами, болезнью. Длинный коридор, по бокам двери, ходят сестры милосердия в белых косынках. Анна остановила одну:
— Где тут лежит поручик Бельский? Александр Иванович?
Сестра окинула её взглядом:
— А вы кто ему будете?
— Жена, — сказала Анна, и это слово прозвучало так гордо, что сестра сразу смягчилась.
— Пойдёмте, сударыня. Только он сейчас спит, доктор велел не тревожить.
Она провела их по коридору, открыла одну из дверей.
Палата была маленькая, на две койки. На одной, у окна, лежал Александр.
Анна шагнула и замерла на пороге.
Он был бледен, как полотно. Щёки впали, под глазами тени. Голова забинтована, нога в лубке приподнята. Он спал и во сне морщился, будто от боли.
Анна тихонько подошла, опустилась на колени у кровати, взяла его руку — горячую, сухую — и прижалась к ней губами.
— Сашенька, — прошептала она. — Я здесь. Я приехала. Слышишь? Я с тобой.
Он не открыл глаз, но пальцы его чуть дрогнули, сжали её ладонь.
Анна заплакала — тихо, беззвучно, чтобы не разбудить.
Марфа Степановна стояла в дверях, крестилась и утирала слёзы кончиком платка.
— Господи, спаси и сохрани, — шептала она. — Господи, дай им сил.
За окном смеркалось. В палате зажгли свечу. Анна сидела у постели мужа, держала его за руку и смотрела, смотрела, не могла насмотреться.
Она нашла его. Она доехала. Она была рядом.
И теперь ничто не могло их разлучить.
*****
Первые дни в Выборге слились для Анны в один бесконечный, тягучий день, полный тревоги и надежды.
Она почти не отходила от постели Александра. Сестры милосердия сначала косились на неё — не положено, чтобы жены находились в госпитале, порядок есть порядок. Но Анна смотрела на них такими глазами, что у самой суровой сестры сжималось сердце.
— Пусть остаётся, — махнула рукой старшая, высокая женщина с усталым лицом. — От неё вреда нет, одна польза. Больные лучше поправляются, когда родные рядом.
Анне выделили угол в той же палате — поставили складную кровать, принесли подушку и одеяло. Марфа Степановна, убедившись, что всё устроилось, засобиралась обратно.
— Мне в Петербург надо, Аня. Андрюша там один, да и хозяйство. А ты тут оставайся. Бог даст, Саша поправится, вместе и приедете.
Они обнялись на прощание, и Марфа Степановна уехала, оставив Анну одну в чужом городе, в казённом госпитале, у постели больного мужа.
****
Александр пришёл в себя только на третий день.
Анна сидела рядом, дремала, положив голову на край кровати, и вдруг почувствовала, как кто-то гладит её по волосам. Она вскинулась — и встретилась с его глазами.
Они были мутные, больные, но в них уже теплилась жизнь. Он смотрел на неё, и губы его шевелились, пытаясь что-то сказать.
— Аня... — выдохнул он еле слышно.
— Саша! — Она припала к нему, целуя его лицо, руки, забинтованную голову. — Сашенька, родной мой, я здесь, я с тобой, всё будет хорошо...
Он слабо улыбнулся, прикрыл глаза и снова провалился в сон.
Но это был уже другой сон — спокойный, целебный. Анна чувствовала это сердцем.
С этого дня пошло улучшение.
*****
Она быстро освоилась в госпитале.
Утром, чуть свет, бежала на кухню — договариваться, чтобы для Саши сварили бульон посвежее, добавили мяса, не жалели моркови. Потом кормила его с ложки, вытирала вспотевший лоб, меняла повязки, читала вслух — единственную книгу, что нашлась в госпитале, жития святых.
Саша слушал, держа её за руку, и смотрел на неё с такой благодарностью, что Анна забывала про усталость.
— Ты не представляешь, — шептал он, — как я боялся, что умру и не увижу тебя. В бреду ты всё время была рядом. Я звал тебя, а ты не приходила.
— Я пришла, — отвечала она. — Я всегда приду. Где бы ты ни был, я приду.
*****
Через две недели ему разрешили вставать.
Первый раз Александр попытался подняться с помощью Анны и костыля, который принёс фельдшер. Лицо его побелело от боли, на лбу выступила испарина, но он стиснул зубы и встал.
— Ничего, — прохрипел он, — ничего... я должен ходить.
Он сделал шаг, другой — и чуть не упал. Анна подхватила его, обняла, прижала к себе.
— Тише, тише, миленький. Не сразу. Всему своё время.
Он стоял, тяжело дыша, уткнувшись лицом ей в плечо, и она чувствовала, как он дрожит — то ли от боли, то ли от бессильной злости.
— Я калека, Аня, — прошептал он. — Хромой. На всю жизнь.
— Не смей так говорить, — она отстранилась, заглянула ему в глаза. — Ты жив. Ты со мной. Всё остальное не важно. Будем учиться ходить заново. Будем делать всё, что нужно. Только не смей отчаиваться, слышишь?
Он смотрел на неё долго, потом кивнул.
— Слышу.
*****
В палату, где лежал Александр, подселили ещё одного раненого — молодого прапорщика Щербатова, совсем мальчишку, лет восемнадцати, с простреленной рукой. Он был из хорошей семьи, но небогатой, и смотрел на Анну с застенчивым восхищением.
— Сударыня, — говорил он, краснея, — как вы за мужем ухаживаете... Это так трогательно. Вот бы и мне такую жену.
Александр хмурился, но Анна смеялась:
— Выздоравливайте сначала, Николай Иванович. А там и жена найдётся.
Щербатов вздыхал и лез под подушку за письмами от невесты, которую оставил в Новгороде.
Глядя на него, Анна думала о том, сколько же горя кругом. Сколько молодых жизней искалечено, сколько слёз пролито. И как хорошо, что её Саша жив.
******
Однажды, когда она, как обычно, сидела у окна и штопала Сашину рубашку, в палату вошёл незнакомый офицер.
Высокий, с бакенбардами, в щегольском мундире, он оглядел палату и остановился взглядом на Анне.
— Княжна Пронская? — спросил он, и в голосе его послышалось удивление.
Анна подняла голову, вгляделась — и узнала. Князь Оболенский, дальний родственник, который бывал у них в доме. Он служил в гвардии и, видно, оказался в Выборге по делам.
— Здравствуйте, князь, — сказала она спокойно, хотя сердце её забилось чаще.
Он подошёл ближе, поклонился, с любопытством разглядывая её простое ситцевое платье, стоптанные башмаки, бледное лицо.
— Какими судьбами? — спросил он. — Мы слышали... то есть в Петербурге говорят, что вы... гм... вышли замуж без благословения родителей.
— Да, — сказала Анна. — Я замужем за поручиком Бельским. Вот он, — она кивнула на кровать, где Александр, опираясь на подушку, смотрел на незваного гостя настороженно.
Оболенский перевёл взгляд на Александра, окинул его оценивающим взглядом — забинтованная голова, худая рука, неестественно лежащая нога.
— Ранен? — спросил он.
— На учениях, — ответил Александр коротко. — А вы, собственно, зачем пожаловали?
— Я? — Оболенский усмехнулся. — Я, собственно, проездом. Услышал, что княжна здесь, решил засвидетельствовать почтение. А заодно передать привет от вашей матушки. Она очень переживает.
— Передайте ей, что я здорова и счастлива, — твёрдо сказала Анна.
— Счастливы? — Оболенский оглядел палату, скудную обстановку, убогие пожитки. — Здесь?
— Счастье не в обстановке, князь. Счастье в том, с кем ты эту обстановку делишь.
Оболенский покачал головой, но спорить не стал. Он откланялся, пообещал передать поклон и ушёл.
Александр долго молчал, глядя в потолок.
— Что он теперь всем расскажет? — спросил он наконец.
— Всё, что видел. Что я живу в госпитале, штопаю рубашки — Анна улыбнулась. — И пусть. Мне не стыдно.
— А мне стыдно, — глухо сказал Александр. — Что ты из-за меня в такой нищете. Что не могу дать тебе ничего.
— Ты даёшь мне себя. Этого довольно.
Он протянул руку, притянул её к себе, поцеловал.
— Господи, как я тебя люблю, — прошептал он. — За что мне такое счастье?
— За то, что ты есть, — ответила она. — Просто за то, что ты есть.
*****
Месяц спустя Александра выписали из госпиталя.
Нога срослась, но хромота осталась — заметная, хоть и не сильная. Он ходил с тростью, морщился от боли, но упрямо отказывался сидеть на месте.
— Надо в Петербург возвращаться, — сказал он. — В полк. Узнать, что с моей службой. Может, комиссуют...
— Комиссуют? — Анна побледнела. — То есть уволят?
— Если признают негодным к строевой. Тогда или в отставку, или в гарнизон куда-нибудь, в канцелярию. Жалованье меньше, но жить можно.
Анна молчала. Она понимала, что это значит — ещё большая бедность, ещё больше лишений. Но выбора не было.
— Поедем, — сказала она. — Вместе.
Они собрали свои нехитрые пожитки, поблагодарили сестёр, попрощались с Щербатовым (он прослезился на прощание и обещал писать) и отправились в обратный путь.
Дорога была долгой и тяжёлой. Александр мучился от боли в ноге, но не жаловался. Анна растирала ему суставы по ночам на постоялых дворах, поила травяными отварами, которые посоветовала одна старуха в Выборге. И с каждым днём он чувствовал себя лучше.
— Ты меня выходила, — говорил он. — Если бы не ты...
— Если бы не я, ты бы всё равно выкарабкался. Ты сильный.
— Я сильный, потому что ты рядом.
****
Петербург встретил их морозом и ветром.
Маленькая комната на Петербургской стороне ждала их — Гринев приглядывал, топил печь раз в неделю, чтобы сырость не завелась. Когда они вошли, Анна почувствовала, что дома.
Здесь пахло их жизнью — счастьем, любовью, надеждой. Здесь они начинали. Сюда вернулись.
Александр опустился на кровать, устало вытянул ногу.
— Ну вот мы и дома, — сказал он.
Анна села рядом, прижалась к нему.
— Дома, — повторила она. — И слава Богу.
За окном смеркалось. В печи весело трещали дрова, разожжённые заботливым Гриневым. Анна достала из узелка последние припасы — краюху хлеба, кусок сала, луковицу — и принялась готовить ужин.
Александр смотрел на неё и думал о том, что никогда в жизни не был так счастлив, как в этой бедной комнате, с этой женщиной, которая штопает его рубашки и варит похлёбку из ничего.
— Аня, — позвал он.
— Что?
— Иди сюда.
Она подошла, он обнял её за талию, прижался щекой к её животу.
— Я всё думаю, — сказал он тихо. — Если бы я мог... Если бы я был богат... Я бы осыпал тебя бриллиантами. Купил бы дом в центре, выезд, всё, что ты захочешь.
— А я не хочу бриллиантов, — ответила она, гладя его по волосам. — Я хочу, чтобы ты был жив и здоров. И чтобы мы были вместе. Всё остальное — приложится.
— Ты правда так думаешь?
— Правда.
Он поднял на неё глаза, и в них стояли слёзы.
— Какая же ты... Какая же ты у меня... Спасибо тебе, Аня. За всё.
Она наклонилась, поцеловала его в лоб.
— Не за что, Саша. Я тебя люблю. А это дороже всех богатств.
Они сидели так долго, прижавшись друг к другу, и слушали, как за окном воет вьюга, как потрескивают дрова в печи, как бьются их сердца — в унисон, как одно.
А потом Анна встала, налила в миску дымящегося варева, поставила на стол.
— Ешь, — сказала она. — Завтра новый день. И всё наладится.
Он взял ложку, улыбнулся ей.
— Всё наладится, — повторил он. — Потому что ты у меня есть.
И они ужинали при свете сальной свечи, и им было тепло и хорошо, потому что они были вместе. А это, как они уже знали, стоило дороже всех сокровищ мира.
Продолжение следует ....