РАССКАЗ. ГЛАВА 1.
Утро в Заветном занималось медленно, как и положено в таежной глуши, куда почта идет месяц, а вести из больших городов долетают вместе с перелетными птицами.
Солнце, поднявшись над вековыми кедрами, долго не могло пробить плотную завесу тумана, стелющегося по низинам.
Река Заветная, давшая имя деревне, дышала холодом, и белая пелена клубилась над водой, цепляясь за прибрежные валуны и коряги, вывороченные весенним ледоходом.
Деревня в семнадцать дворов жалась к реке, спасаясь от бескрайней тайги, что подступала к самым огородам.
Избы здесь ставили на совесть — из лиственницы, что крепче камня, с маленькими волоковыми окнами, чтобы тепло зимой беречь.
Пахло дымом, прелой хвоей и речной сыростью.
В доме Астаховых, стоявшем на отшибе, у самого распадка, уже топилась печь.
Глава семьи, Игнат Астахов, кряжистый мужик с сединой в смоляной бороде, возился во дворе с конской сбруей.
Сегодня предстояло ехать в волость, менять пушнину на соль.
Мать, Настасья, полная, еще не старая женщина с руками, пропахшими тестом и травой, месила в квашне хлеб.
В горнице, пахнущей сушеными травами и кедровым маслом, старший сын Мирон собирал снасти.
Двадцати двух лет от роду, он был под стать отцу — широкоплечий, чернобровый, с цепким взглядом человека, привыкшего выслеживать зверя в тайге.
Сегодня они с другом Виктором собрались на подледный лов — хоть и весна, а на таежных реках лед стоит долго , и рыба уходит в глубину.
Дело серьезное, почти мужской промысел.
— Братик, ну возьми меня с собой! — голос Амелии ворвался в горницу вместе с запахом утренней свежести.
— Я тоже хочу с вами!
Девчушка стояла на пороге, сжимая в руках старенький, отцовский брезентовый плащ.
Пятнадцать лет, а вся в мать — ладная, чистая лицом.
Темные волосы заплетены в тугую косу, перекинутую через плечо.
Глаза — зеленые, как молодая хвоя, большие и выразительные, сейчас смотрели с такой мольбой, что камень бы растаял.
На носу, чуть тронутом первым загаром, золотилась россыпь веснушек, а пухлые губы были обиженно сжаты.
Мирон даже не обернулся.
Он деловито прощупывал пальцем остроту самодельного крючка, выкованного деревенским кузнецом.
— Куда тебе, Мелли? — буркнул он, не поднимая головы.
— Там берега крутые, лед ноздреватый, провалишься — кто вытаскивать будет?
Да и не девчачье это дело — рыбу из полыньи таскать.
— Я не провалюсь! Я вон какая уже! — она выпрямилась, пытаясь казаться старше.
— Я буду на берегу сидеть, удочку закину...
— Удочку... — усмехнулся Мирон. — Мы на глубину уходим, на лодке.
Не до тебя там.
Амелия шагнула ближе, теребя рукав его тяжелой, промасленной куртки.
— Ну Мирон... Я тихо буду, слова не скажу...
Он, наконец, обернулся.
Взгляд его смягчился лишь на миг, но он был неумолим.
— Сказал — нет. Не девок нам с Витькой таскать.
На кухне родители молчали.
Игнат, зашедший в избу за кисетом, лишь покачал головой, взглянув на дочь.
Настасья вздохнула, но не вмешалась — у каждого своя доля, девке скоро замуж, а на рыбалке с мужиками только разговоры, да сплетни потом.
Пусть лучше дома привыкает к бабьей работе.
Амелия вспыхнула, словно береста в костре.
Обида горячей волной ударила в грудь.
— И не надо! — выкрикнула она так, что в сенях испуганно закудахтали куры, и, громыхнув тяжелой дверью, выскочила вон.
Она не пошла к подружкам, не побежала на речку тайком.
Она, злая и расстроенная, направилась в огород.
Там, за высоким заплотом, спасавшим посадки от таежного зверья, уже зеленели первые всходы.
Картошку еще только собирались сажать после Егория.
Амелия схватила тяжелое, рассохшееся ведро, зачерпнула из бочки ледяной воды — в нее еще с вечера натаскали снегу с распадка — и принялась поливать.
Вода звонко шлепала по влажной земле, разлеталась брызгами по подолу, но она не замечала.
Она поливала с ожесточением, словно хотела залить свою обиду, утопить ее в этой колодезной стуже.
На самом деле ей вовсе не рыба была нужна.
Уже с зимы, с самых Святок, Амелия поняла, что сердце ее не на месте, когда рядом Виктор.
Друг брата, светловолосый, ладный, с глазами цвета таежного неба, всегда веселый, с легкой усмешкой.
Он был старше ее на семь лет, и для нее он был совсем взрослым, почти недосягаемым.
Она знала, что у Виктора есть зазноба.
Лидия Иванова из соседней деревни, что за пятнадцать верст через тайгу.
Лидия была видная, справная девка — пышногрудая, кровь с молоком, голосистая.
На гулянках она всегда в центре, платок соболиный на плечах, смех звонкий, на всю округу.
Ей, Лидии, сам председатель сельсовета на поклоне шубу из района выписал.
Куда уж Амелии, веснушчатой девчонке, до нее?
Мысль об этом жгла сильнее, чем крапива у плетня.
Амелия выпрямилась, вытерла мокрой ладонью вспотевший лоб и посмотрела в сторону реки, куда уходили тропинки, петляющие между лиственницами.
Солнце уже поднялось выше, туман рассеивался, открывая темную, хмурую тайгу на том берегу.
Где-то там, за поворотом, они сейчас будут грузится в лодку.
За плетнем послышались голоса. Мирон и Виктор выходили со двора. Виктор нес весла, перекинутые через плечо, и что-то весело рассказывал. Мирон хмуро покосился в сторону огорода.
— Эй, Мелли! — крикнул он, смягчаясь.
— Мы тебе хариуса привезем! Жирного, на ушицу!
Амелия не обернулась.
Она стояла, глядя на темную воду в ведре, где отражалось хмурое небо и верхушки кедров.
— Не надо мне твоего хариуса, — прошептала она еле слышно, одними губами.
Голоса стихли, затерялись в шорохе тайги.
Где-то высоко, над самым перевалом, прокричал неведомый зверь, или, может быть, птица. Амелия вздрогнула, очнулась. Холодная вода обжигала пальцы.
Она поставила ведро и, не глядя вслед ушедшим, побрела в избу, где пахло хлебом и мать уже звала править квашню.
Только бы никто не увидел, как блестят ее глаза.
Только бы отец не заметил, что руки дрожат.
****
Амелия сама не поняла, как ноги вынесли ее за калитку.
Только что стояла в огороде, сжимая в руках мокрое ведро, и вдруг — словно кто толкнул в спину.
Решение пришло мгновенно, обожгло изнутри: она увидит его еще раз.
Просто увидит.
Издалека.
Она побежала по тропинке, вьющейся между замшелых валунов, туда, где тайга расступалась перед рекой.
Юбка цеплялась за прошлогоднюю сухую траву, ноги скользили по влажной, еще не просохшей земле. Сердце колотилось так громко, что заглушало птичий гомон и шелест молодой листвы.
Она не думала, зачем бежит.
Не думала, что увидит.
Просто хотела быть рядом, хотела еще раз, хоть краешком глаза, поймать его улыбку, его взгляд — тот самый, которым он одаривал всех вокруг, не замечая, как замирает от этого взгляда девичье сердце.
Каждую ночь, стоило только смежить веки, он приходил к ней. Снилось разное: то они вместе бредут по тайге, собирая голубику, то он, смеясь, катает ее на спине, как в детстве, то просто сидят у костра, и пламя отражается в его светлых глазах.
Просыпаясь по утрам, Амелия еще долго лежала, глядя в потолок, и улыбалась, пока мать не окликнет с кухни.
А потом накатывала тоска — сладкая и горькая одновременно, от которой хотелось то ли петь, то ли плакать.
Сейчас, прячась за могучим стволом старого кедра, она забыла обо всем. Кора была шершавой и теплой от утреннего солнца, пахло смолой и хвоей.
Внизу, у самой воды, где река делала плавный поворот, огибая песчаную косу, возились с лодкой Мирон и Виктор.
Лодка была тяжелая, долбленая из осины, и парни, покряхтывая, сталкивали ее на воду.
Весла глухо стучали о борта.
Амелия затаила дыхание, вглядываясь в фигуру Виктора.
Он скинул телогрейку, оставшись в одной домотканой рубахе, и солнце играло на его светлых волосах.
Он что-то крикнул Мирону, засмеялся, и смех его эхом разнесся над рекой, долетел до самого кедра, коснулся девичьего слуха, как благословение.
И вдруг — хруст.
Амелия вздрогнула, вжалась в ствол.
Кто-то шел по тропинке со стороны деревни, громко переговариваясь, не таясь.
Женские голоса, звонкие, уверенные.
— Лидка, да поспешай ты, уплывут ведь!
— Куда они денутся, не в первый раз...
Амелия похолодела.
Из-за поворота, ступая по мшистым кочкам, показались две девушки. Лидия Иванова шла впереди, полная, яркая, в новом сатиновом платье в крупный горох, подпоясанная красным шерстяным поясом.
Темные волосы выбивались из-под ситцевого платка, на щеках горел румянец — не от смущения, от скорой ходьбы.
Рядом с ней семенила подружка, тощая, вертлявая Нюрка, что-то тараторила без умолку.
Сердце Амелии сначала ухнуло вниз, а потом забилось где-то в горле, перехватывая дыхание.
Она еще крепче вцепилась в кору кедра, чувствуя, как смола липнет к ладоням.
Не уходи. Не смотри.
Пусть пройдут мимо.
Но они не прошли.
Лидия, завидев парней, прибавила шагу, легко сбежала по откосу к самой воде.
Подол платья намок, прилип к полным икрам, но она не замечала. Она вся светилась, вся была — порыв, обещание, женская сила.
Виктор обернулся на голоса. И тут Амелия увидела то, что разорвало ей душу в клочья.
Лицо его переменилось.
Исчезла обычная ленивая усмешка, глаза загорелись живым, теплым светом.
Он бросил весло, шагнул навстречу, широко раскинув руки.
А Лидия — она даже не шла, она летела к нему, и вот уже они стояли, обнявшись, у самой кромки воды, где тихо плескалась волна, набегая на гальку.
А потом он поцеловал ее.
Не стесняясь, не таясь.
Обхватил ладонями ее лицо, запрокинул, и целовал долго, так, что у Амелии перехватило дыхание. Мирон отвернулся, делая вид, что занят лодкой.
Нюрка хихикнула, прикрывая рот ладошкой.
А река текла мимо, равнодушная и вечная, и солнце слепило глаза, и птицы пели, и жизнь продолжалась.
Амелия стояла за кедром и смотрела.
Она не плакала.
Пока нет. Слезы пришли потом, когда она, не помня себя, развернулась и побрела прочь, прочь от этого берега, от этого солнца, от этого счастья, которое светилось там, внизу, и не имело к ней никакого отношения.
Тропинка петляла, ноги заплетались. Амелия шла, не разбирая дороги, натыкаясь на ветки, цепляясь за кусты.
Ветки больно хлестали по лицу, но она не чувствовала боли.
Перед глазами стояло одно: как он смотрел на Лидию.
Как он смотрел на нее. Так на нее, Амелию, он не смотрел никогда.
Ни разу.
И тут слезы хлынули.
Горячие, соленые, они застилали глаза, текли по щекам, капали на губы, на подбородок, на грудь. Амелия ничего не видела — ни замшелых пней, ни муравьиных куч, ни валежника, через который переступала.
Тайга шумела где-то высоко, над головой, но шум этот был словно сквозь вату.
«Вот как значит вы со мной!» — стучало в висках.
Она злилась на Мирона.
На брата. Он знал.
Он не мог не знать, что Виктор встретится здесь с Лидией.
И не сказал. Не предупредил. Позволил ей прибежать сюда, как дурочке, и увидеть все своими глазами.
«Я слишком мала для него».
Мысль эта, жестокая и неумолимая, вонзилась в сердце острой занозой. Правда.
Какая горькая правда.
Для него она — девчонка, сестра друга, мелкая Мелли, которую можно было катать на спине, таскать за косу, учить плавать, но не любить. Не так.
Она остановилась, прислонилась спиной к шершавому стволу березы, закрыла глаза.
И память, словно назло, подкинула картинки — яркие, живые, цветные.
...Ей тогда лет семь было, а Виктору уже четырнадцать.
Они все втроем — Мирон, Витька и она — возились на песчаной косе, что напротив деревни.
Солнце пекло немилосердно, песок обжигал пятки.
Амелия капризничала, устала бегать, хотела домой.
И тогда Виктор засмеялся, присел на корточки:
— А ну, садись, Мелли! Покатаю!
Она взобралась ему на спину, обхватила ручонками шею, и он понесся вдоль берега, изображая лошадь, дико ржал, брыкался, а она визжала от восторга и хохотала так, что эхо летело над рекой.
Мирон валялся на песке, держась за живот, и тоже хохотал.
А потом они все вместе строили из мокрого песка башни, и Виктор вымазал ей нос тиной, и она бросалась в него водой, и он делал вид, что злится, а сам смеялся.
Они повсюду брали ее с собой.
В тайгу за ягодами, на сенокос, на зимние посиделки, пока мать не прогоняла спать.
Не было секретов, не было запретов. Она была своей, маленькой, общей любимицей.
А теперь...
Амелия открыла глаза.
Слезы высохли, оставив на щеках соленые дорожки.
Она посмотрела на свои руки — тонкие, девичьи, в царапинах от веток.
Посмотрела на грудь — едва наметившуюся под выцветшим ситцем. Вспомнила Лидию — пышную, спелую, как кедровая шишка в августе.
И поняла.
Он не виноват.
Он просто не видит.
Не замечает.
Для него она все та же девчонка, которую можно покатать на спине.
А она... она выросла.
И выросла так, что полюбила.
А он, даже не зная того, заставил ее полюбить — своей добротой, своей легкой улыбкой, своим терпением к ней, мелкой.
Заставил — и ушел к другой.
Амелия медленно побрела к дому. Ноги стали ватными, в груди поселилась тяжелая, ноющая пустота.
Деревня встретила ее привычными звуками: мычала корова у соседей, где-то скрипел колодезный журавль, лаяли собаки.
Обычная жизнь. Только внутри у Амелии все умерло.
Она вошла во двор.
Мать все так же хлопотала у печи, отец возился во дворе, теперь уже чинил хомут.
Увидев дочь, он нахмурился — заметил красные глаза, заплаканное лицо, дрожащие губы.
— Мели, — окликнул он мягко, откладывая в сторону дратву и шило. — Ты чего это? Аль обидел кто?
Амелия мотнула головой, не в силах говорить.
Отец крякнул, поднялся, отряхнул колени.
Подошел, положил тяжелую, мозолистую ладонь на ее плечо.
От него пахло конским потом, дегтем и табаком — родным, надежным, отцовским.
— Мели, — сказал он, заглядывая в глаза.
— Завтра в город поедешь со мной? Дело есть.
На ярмарку надо, пушнину сдать, мануфактуры купить, матери платок обещали. А мне одному скучно. Составишь компанию?
Она подняла на него глаза.
Темные, с зеленью, как у матери, сейчас они были мутными от слез. Отец ждал, не отпуская плеча.
И Амелия, собрав последние силы, выдавила из себя слабую, жалкую улыбку. Кивнула.
— Хорошо, тять. Поеду.
Отец довольно крякнул, еще раз стиснул плечо и вернулся к хомуту.
А Амелия пошла в избу, в полумрак, пахнущий хлебом и травами, и думала о том, что никуда ей не хочется.
Ни в какой город.
Ни на какую ярмарку.
Хочется только одного — чтобы утро никогда не наступало.
Чтобы не видеть больше, как Виктор смотрит на Лидию.
Чтобы не слышать его смеха.
Чтобы не жить с этой болью, которая, она уже знала, не пройдет ни завтра, ни послезавтра, ни через месяц.
Потому что любовь, первая любовь, — она как пустоцвет.
Распускается ярко, красиво, а плода не дает. Только душу томит.
Амелия взошла на крыльцо, обернулась.
Тайга стояла стеной — темная, бескрайняя, равнодушная.
Где-то там, за кедрами, за рекой, сейчас сидят у костра двое. Мирон и Виктор. И, может быть, Лидия с ними. Смеются, варят уху, смотрят на звезды.
А она здесь. Одна.
******
Отец поднял Амелию затемно, когда тайга еще спала, укутанная в плотный предутренний туман.
Звезды крупными алмазами горели в черном небе, и морозный воздух, не по-весеннему холодный, щипал щеки.
Лошадь, старая, но еще крепкая Сивка, нетерпеливо перебирала ногами у крыльца, фыркала, и пар валил из ее ноздрей густыми клубами.
— Поехали, дочка, — Игнат помог ей взобраться на телегу, укрыл тулупом. — День будет долгий, а дорога дальняя.
Амелия молча кивнула.
После вчерашнего она почти не спала — лежала на полатях, глядя в темный потолок, и слушала, как за стеной вздыхает во сне мать, как скребется мышь под половицей, как тикает ходики, отмеряя минуты ее тоски.
К утру глаза высохли, но в груди осталась тяжесть, словно камень положили.
Телега заскрипела, покатила по разъезженной деревенской улице. Тайга расступалась медленно, нехотя, открывая то широкий луг, усыпанный желтыми огоньками первых цветов, то болотце с чахлыми березками, то снова стену кедрача, темного и величественного.
Пахло прелой листвой, хвоей и той особенной, терпкой свежестью, которая бывает только в тайге на рассвете.
Отец не докучал разговорами.
Лишь изредка понукал Сивку, попыхивал самокруткой да поглядывал на дочь.
Видел — не в себе девка, мается.
Но пытать не стал.
Сам когда-то молодым был, знал: у сердца свои тайны, и лезть в них с расспросами — только хуже делать.
Амелия смотрела на проплывающие мимо деревья, на редких птиц, вспархивающих с дороги, и думала о своем.
О том, как вчера Виктор обнимал Лидию. О том, как целовал
. О том, как смотрел — так, словно кроме нее никого на свете не существует.
И о том, что на нее, Амелию, он так никогда не посмотрит.
Солнце поднялось выше, туман рассеялся, и тайга предстала во всей своей суровой красе.
Исполинские кедры, чьи вершины уходили в самое небо, стояли плотной стеной, переплетаясь ветвями.
Кое-где меж ними зеленели молодые пихтачи, а у дороги, на пригорках, уже желтел багульник, источая пьянящий, чуть горьковатый аромат.
К полудню выбрались из тайги на большак
. Здесь было людно — тянулись подводы из дальних деревень, проскакали верховые, обгоняя их, прогромыхала грузовая машина — редкость по здешним местам, — и Амелия проводила ее удивленным взглядом.
Город приближался, и вместе с ним приближалось что-то тревожное, нехорошее, что она чувствовала нутром, но не могла объяснить.
Город встретил их шумом, пылью и запахами.
Амелия бывала здесь всего пару раз в жизни и каждый раз терялась: слишком много людей, слишком громко, слишком тесно.
Дома здесь были не бревенчатые, а каменные, высокие, с большими окнами, и улицы мощеные, и лошади цокали подковами по булыжнику звонко, не как дома — глухо.
Отец пристроил Сивку на постоялом дворе, велел Амелии ждать, а сам ушел по делам — сдавать пушнину в лавку купца Елисеева, с которым давно имел дело.
Амелия осталась на телеге, кутаясь в тулуп, хотя день выдался теплым. Смотрела на прохожих — городских, нарядных, спешащих по своим делам, и чувствовала себя маленькой, серой, деревенской.
И тут она увидела их.
Сердце сначала замерло, а потом рухнуло куда-то вниз, в самую пропасть.
По противоположной стороне улицы, под руку, шли Виктор и Лидия.
Он — в новой косоворотке, подпоясанной тонким ремешком, в хромовых сапогах, сияющий, довольный.
Она — в городском платье, вся такая важная, неприступная, но при этом ластящаяся к нему, заглядывающая в глаза.
Они смеялись.
Лидия что-то говорила, теребила его за рукав, а он смотрел на нее и улыбался так, как Амелия не видела никогда.
Не той привычной, ленивой усмешкой, а открыто, нежно, счастливо.
Амелия вжалась в телегу, втянула голову в плечи, спряталась за отцовским тулупом.
Только бы не заметили. Только бы прошли мимо.
Прошли. Даже не взглянули.
А она смотрела им вслед, пока они не скрылись за поворотом, и чувствовала, как внутри что-то обрывается, ломается, рассыпается в прах.
То, что она видела вчера на реке, можно было объяснить случайностью, порывом, мало ли что бывает.
Но сегодня, в городе, среди чужих людей, они были вместе — по-настоящему, открыто, как пара. Как жених и невеста.
Слезы снова подступили к глазам, но Амелия сдержала их.
Сцепила зубы, закусила губу до крови, уставилась в одну точку перед собой
. Мимо шли люди, гремели пролетки, где-то играла гармошка, пахло жареными пирожками и лошадиным навозом, а она сидела, окаменев, и думала только об одном: «За что? Почему?»
Отец вернулся хмурый — видно, не сошлись в цене с купцом.
Глянул на дочь, нахмурился еще больше.
— Мели, ты чего? Аль притомилась? Сейчас поедем, потерпи маленько.
Она мотнула головой, сглотнула комок.
— Ничего, тять. Все хорошо.
Обратная дорога тянулась бесконечно.
Тайга, утром казавшаяся величественной, теперь давила, нависала, душила.
Кедры стояли мрачные, черные, ветви их скребли по небу, словно хищные лапы.
Солнце клонилось к закату, и длинные тени ложились на дорогу, перечеркивая путь. Где-то ухал филин, и крик этот, тоскливый и одинокий, отзывался в душе Амелии глухой болью.
Дома было уже темно.
Мать встретила их у калитки, всплеснула руками — усталые, мол, с дороги, сейчас кормить буду.
Но Амелия есть не стала.
Сказалась утомленной и ушла в свою каморку, за перегородку, где стояла узкая кровать под лоскутным одеялом.
Она лежала и слушала, как за стеной возятся родители, как гремит посудой мать, как отец негромко рассказывает про неудачную торговлю.
А потом сквозь эти звуки пробились другие — шаги на крыльце, голоса.
Мирон вернулся.
Амелия затаила дыхание.
Сквозь щель в перегородке было видно, как он вошел, бросил в угол брезентовый плащ, как мать наливает ему щей.
Виктора с ним не было — и слава богу. Не вынесла бы она сегодня его вида.
— Ну как сходили? — спросил отец, раскуривая цигарку.
— Добро, — Мирон отхлебнул из миски. — Хариуса много взяли, двух тайменей поймали, один пудовый, еле выволокли. Витька чуть в полынью не угодил, дурак...
Амелия вздрогнула, приподнялась на локте.
— Как это?
— Да поскользнулся на льду, — Мирон хмыкнул. — Хорошо, я рядом был, ухватил за шкирку. А то был бы Витьке конец.
Сердце пропустило удар. Он мог утонуть. Виктор. Ее Виктор. И она бы никогда больше...
Амелия откинулась на подушку, уставилась в потолок. Мысли путались. С одной стороны — боль, обида, ревность. С другой — страх за него, липкий, холодный, от которого сводило живот.
«Дура ты, Мелли, — сказала она себе. — Дура последняя. Любит он не тебя. И не полюбит никогда. А ты все равно за него боишься. Все равно о нем думаешь».
Ночью ей снился Виктор.
Он тонул в полынье, вода была черная, страшная, и она, Амелия, бросалась за ним, пыталась вытащить, но руки скользили, хватали пустоту, а он уходил на дно, и его светлые волосы колыхались в темной воде, как водоросли.
Она проснулась с криком, вся мокрая от пота. За стеной спали родители, тикали ходики, мышь скреблась под половицей. Обычная ночь. Обычная жизнь.
А у нее внутри все болело.
****
Два дня Амелия пряталась от всех. Помогала матери по хозяйству, поливала огород, носила воду из колодца, но делала все молча, отрешенно, словно не здесь, не сейчас.
Мать тревожно переглядывалась с отцом, но молчала — придет время, само скажется.
На третий день, ближе к вечеру, Мирон позвал ее:
— Мели, пойдем на завалинке посидим. Витька пришел, про рыбалку расскажем.
Она хотела отказаться. Хотела спрятаться в своей каморке, зарыться лицом в подушку и не выходить, пока они не уйдут.
Но ноги сами понесли ее во двор.
Виктор сидел на завалинке, свесив длинные ноги, и крутил в руках травинку. Увидев Амелию, улыбнулся — легко, привычно, как всегда.
— Привет, Мелли!
Чего прячешься? Мы уж соскучились.
Она опустила глаза, пробормотала что-то невнятное и присела на край завалинки, поодаль.
Раньше она села бы между ними, втиснулась бы, засмеялась, затараторила. А теперь — сидела как чужая, сжавшись в комок, и смотрела в землю.
Мирон начал рассказывать про рыбалку. Про то, как таймень клевал, как лед трещал под ногами, как они чуть не перевернулись на перекате. Виктор вставлял шутки, хохотал, хлопал Мирона по плечу.
А Амелия сидела и слушала.
Она смотрела на Виктора украдкой, когда он отворачивался.
Смотрела на его руки — сильные, с длинными пальцами, на шею, на затылок, на то, как падает свет на его волосы.
И в груди разливалась сладкая, щемящая тоска. Она готова была сидеть так вечно, только бы быть рядом, только бы слышать его голос.
Но разговор вдруг переменился.
Мирон понизил голос, покосился на сестру, потом на Виктора. Переглянулись.
— Ну а ты как? — спросил Мирон как-то небрежно, но с особым значением.
— С Лидкой-то когда свадьба?
Амелия замерла. Сердце перестало биться.
Виктор усмехнулся, дернул плечом:
— Да погоди ты. Еще не скоро. Пусть сначала с родителями моими познакомится, потом уж...
— А чего знакомиться? — Мирон хмыкнул. — Дело молодое. Осенью, поди, сыграем?
— Может, и осенью, — Виктор потянулся, довольно, сыто, как кот на солнышке.
— Лидка согласная.
И отец ее вроде не против. Приданое хорошее дают.
Дальше Амелия не слушала. Слова били по ушам, как камни, как комья мерзлой земли по гробу. Свадьба. Осенью. Приданое. Лидка согласная.
Она встала, пошатнулась. Мирон обернулся:
— Ты чего, Мели?
— Ничего. Я пойду. Мать звала.
И ушла. Не побежала — ушла медленно, стараясь не споткнуться, не упасть, не разрыдаться прямо здесь, у них на глазах.
Завернула за угол дома, прижалась спиной к бревенчатой стене и зажмурилась.
Тайга шумела где-то рядом, ветер доносил запах хвои и речной свежести.
Амелия стояла, прижимая ладони к груди, и чувствовала, как там, внутри, что-то умирает.
****
Из-за угла донесся смех.
Они смеялись там, на завалинке, обсуждали свадьбу, строили планы. Счастливые. Взрослые.
А она стояла здесь, маленькая, глупая, никому не нужная, и чувствовала, как по щекам текут слезы.
Вечер опускался на тайгу синими сумерками. Где-то далеко-далеко, за кедрами, за рекой, заухал филин. И крик его, тоскливый и одинокий, плыл над деревней, над избами, над людскими печалями, сливаясь с тишиной.
Амелия вытерла слезы, поправила платок и пошла в дом.
Там ждала работа.
Там ждала мать. Там была жизнь — обычная, серая, без Виктора.
Без него.
. Продолжение следует.
Глава 2