Они поднялись на холм, и перед ними раскинулась деревня: множество домов с крышами, покрытыми белым снегом, тонкие клубы дыма поднимались над трубами, а колокольня церкви с позолоченным куполом ловила первые лучи утреннего солнца.
— Я дальше не пойду, — сообщил Касьян.
— Почему? — спросила Маруся.
— Из-за солнца. Мне нельзя находиться под прямыми лучами.
— Ты обгоришь?
— Нет, но стану слишком заметным. Люди со временем узнают, кто я на самом деле. Мне не нужны факелы и вилы.
Он осторожно положил Алёнку на снег, она проснулась, моргнула и огляделась.
— Мы уже дома?
— Почти, — ответила Маруся, подхватив её под локоть. — Пойдем, я тебя доведу.
Алёнка посмотрела на Касьяна долгим и странным взглядом.
— Ты ведь вытащил меня из того места.
— Мы вместе вытащили тебя, — поправила Маруся.
— Но он... — Алёнка сглотнула. — Я видела в зеркалах, что он горел, но всё равно шёл.
Маруся повернулась к Касьяну, он отвёл глаза.
— Это ерунда. Там всё иначе, чем кажется.
— Спасибо, — тихо произнесла Алёнка. — Я не знаю, кто ты, но спасибо!
Касьян кивнул, затем посмотрел на Марусю с таким взглядом, что у неё замерло дыхание.
— Я буду на мельнице, — сказал он. — Если захочешь, приходи.
— Если захочу?
— Я не держу тебя. Связь — не оковы. Ты свободна.
— А ты?
Он молчал, развернулся и ушёл — его высокая тёмная фигура исчезла на фоне белого снега.
Через несколько шагов он словно растворился, будто его и не было.
Прошла неделя.
Алёнка отдыхала, согрелась, пила малиновый чай с мёдом.
Лихорадка, которую она подхватила в Зазеркалье, прошла на третий день, оставив лишь бледность и лёгкую рассеянность.
Иногда девушка останавливалась посреди дела, смотрела в пустоту и улыбалась чему-то невидимому.
Она не говорила о мельнице, и Маруся не спрашивала.
Только однажды, сидя у печки и ощипывая перья для подушек, Алёнка вдруг сказала:
— Я видела его в зеркале, настоящего Степана, не того.
Маруся подняла голову.
— Что именно?
— Он женится на вдове Горюшкиной, как и было договорено. Весной, после Пасхи.
— И что?
— Ничего, — пожал плечами Алёнка. — Я думала, сердце разорвётся, но нет. Будто там, в том месте, вся любовь выжата из меня. Или это и не была любовь, а лишь иллюзия.
Она замолчала, потом добавила:
— Я видела и тебя тоже.
Маруся похолодела.
— Что именно?
— Не скажу, — улыбнулась Алёнка впервые за неделю по-настоящему, озорно, как раньше. — Ты сама узнаешь.
Однако Маруся всё не шла на мельницу.
День за днём она находила оправдания: корова отелилась — надо помочь, дед приболел — нужно ухаживать, крыша потекла — надо чинить. Причины были весомыми, но она понимала, что скрывается за ними.
Она боялась.
Не Касьяна — его почему-то совсем не боялась. Боялась себя: того, что чувствовала, когда он держал её за руку, того, что увидела в святочном зеркале, того, что всё это может оказаться правдой.
А правда была страшной.
Любить нечистого считалось грехом. Так говорили в церкви, шептали старушки, так писали в священных книгах.
Маруся всю жизнь была правильной: послушной дочерью, хорошей хозяйкой, честной девушкой.
И вдруг — вот это.
Связь. Нить. Судьба.
Ночами она не могла уснуть, ощущая его присутствие там, на мельнице, в темноте и холоде. Он тоже не спал, он ждал.
На восьмой день она не выдержала.
Была метель.
Маруся шла навстречу ветру, закутавшись в тулуп, думая, что это знак: не ходи, вернись, забудь.
Но ноги сами вели её вперёд — через поле, через лес, вниз к замёрзшему ручью.
Мельница стояла как прежде: тёмная, покосившаяся, с лопастями колеса, торчащими из снега. Но в этот раз в окне не горел свет.
Маруся толкнула дверь.
Внутри пахло холодом, не мукой, как раньше, а сыростью и заброшенностью.
Свечи догорели, и лишь лунный свет просачивался сквозь дыры в крыше.
— Касьян? — позвала она.
Тишина.
— Касьян!
Обойдя жернова, заглянув за бочки, поднявшись по скрипучей лестнице на второй этаж, она не нашла его.
Только ветер гулял в щелях, и снег намело в углу.
Его нигде не было.
Маруся села на перевёрнутую бочку — ту самую, на которой он сидел в ночь гадания.
Внезапно слёзы подступили к горлу.
Ушёл. Не дождался. Или что-то случилось?
Она закрыла глаза и потянулась к той тонкой, едва ощутимой, но настоящей нити, которую чувствовала.
Нить вела вниз, под мельницу.
Под слоем мучной пыли она обнаружила люк: старый, дубовый, с ржавым кольцом.
Потянула — он легко открылся, словно кто-то смазал петли.
Внизу была темнота.
— Касьян? — позвала она в чёрную бездну.
Молчание. Потом послышался голос — слабый, хриплый, но это был он.
— Не спускайся.
— Почему?
— Тебе не стоит этого видеть.
— Что именно?
Он молчал.
Маруся вернулась к бочкам, нашла огарок свечи, зажгла её, затем спустилась по лестнице в подвал.
И увидела.
Касьян лежал на земле, скованный цепями. Не обычными, а чёрными, мерцающими красным, впивавшимися в кожу и оставлявшими ожоги. Его сюртук был порван, рубашка в пятнах крови, а на груди...
На груди были знаки, вырезанные или выжженные — Маруся не могла понять.
Они слабо светились, от них расходились тёмные жилки, словно яд.
— Кто сделал это? — выдохнула она.
— Тот, с кем я когда-то заключил сделку, — с трудом говорил Касьян, каждое слово давалось ему с болью. — Я нарушил договор, забрав живую душу из Зазеркалья. Это не входило в условия.
— Он наказывает тебя?
— Забирает то, что я заложил — душу.
Маруся опустилась на колени рядом.
— Как это остановить?
— Никак. Сделка есть сделка. Я знал, на что шёл.
— Ты знал?! И всё равно повёл нас оттуда?!
— Да.
— Почему не сказал?
Касьян взглянул на неё, и в его глазах, тусклых от боли, она прочла ответ до того, как он произнёс слова.
— Потому что ты просила.
Слёзы потекли по её щекам.
— Глупец, — прошептала она. — Глупый лысый.
— Да, — попытался улыбнуться он. — Это был мой главный недостаток.
Цепи светились всё ярче. Касьян закрыл глаза, и Маруся увидела, как его лицо исказила боль.
— Уходи, — прошептал он. — Когда он придёт, здесь тебе нельзя быть.
— Я не уйду.
— Маруся...
— Ты не отпустил меня там, в зеркалах, и я не отпущу тебя.
Она схватилась за цепь, но отдёрнула руку с криком — ладонь обожгло, как раскалённым железом, на коже появился белый волдырь.
— Дурачка, — сказал Касьян, открывая глаза. — Говорил же...
— Тише.
Маруся огляделась. Подвал был тесным: земляные стены, низкий потолок, в углу — бочки. И странный сладковатый запах, похожий на гнилые яблоки. Раньше его не было.
— Он идёт, — сказал Касьян. — Чувствуешь?
Она чувствовала: что-то тяжёлое, давящее, словно грозовая туча перед молнией. Воздух сгущался, дышать становилось трудно.
— Беги, — Касьян дернулся в цепях. — Прошу ради всего...
На стену упала тень.
Нет, это было не просто тень — это было присутствие. Оно не вошло, не появилось — оно просто оказалось здесь, словно всегда было, а они только теперь заметили.
Маруся обернулась.
Существо у лестницы не имело чёткой формы. Или имело слишком много одновременно.
Это была человеческая фигура, которая то расплывалась, то снова обретала очертания. Лицо — нет, множество лиц, сменяющихся как страницы книги на ветру: старик, ребёнок, женщина, мужчина, что-то вовсе нечеловеческое.
— Гостья, — голос звучал одновременно отовсюду и ниоткуда. — Незваная гостья в моём доме.
— Это не твой дом, — сказала Маруся, удивляясь собственной смелости.
Ноги дрожали, но голос был твёрдым.
— Всё, что стоит на перекрёстках, — моё. Всё, кто заключил сделку, — моё. Он, — существо указало на Касьяна чем-то похожим на руку, — давно мой. Просто долго скрывался.
— Он не скрывался. Он служил тебе.
— Служил плохо. Нарушил условия.
— Он спас человеческую жизнь!
Существо издало звук, не смех, а что-то вроде треска ломающегося льда.
— Он спас двоих. Тебя и другую. Думаешь, я не видел? Думаешь, всё происходит без моего ведома?
Маруся замерла.
— Ты... позволил?
— Я наблюдал. Мне было интересно, — существо наклонило голову, и на миг его лицо стало почти человеческим — красивым и притягательным. — Ты необычная. Идёшь в логово нечистого, не крестишься и не молишься. Держишь его за руку, зная, кто он. Смотришь на меня и не падаешь в обморок.
— Я не падаю, потому что бояться некогда.
— Страх есть. Я его вижу. Чувствую.
Существо приблизилось, от него исходил холод... не зимний, а пустой, словно из раскрытой могилы.
— Да, страх есть — и он огромен. Но ты его подавляешь. Это редкость.
— Отпусти его.
— Зачем?
— Потому что он не заслуживает такой участи. Он сто тридцать два года защищал людей. Отдал жизнь за деревню, которая даже не помнит его имени.
— Сделка есть сделка.
— Тогда возьми меня вместо него.
— Маруся, нет! — Касьян резко дернулся, и цепи зазвенели.
Существо замерло. Лица на нём перестали меняться, осталось одно — мужское, с острыми чертами и глазами цвета старого золота.
— Вот как, — медленно произнесло оно. — Душа за душу?
— Да.
— Ты понимаешь, что предлагаешь?
— Понимаю.
— Лжёшь. Не понимаешь. Но это не важно, — существо обошло её, внимательно осматривая. — Душа за душу — древний обмен. Справедливый. Только вот незадача...
Оно остановилось перед Касьяном, и тот отпрянул, насколько позволяли цепи.
— Он не хочет.
— Это не его решение.
— О, здесь ты ошибаешься. Сделка была его. Нарушение — его. И принять замену может только он. Такие правила, — существо развело руками. — Я их не придумывал.
Маруся повернулась к Касьяну.
— Скажи да.
— Нет.
— Касьян...
— Нет, — в его глазах было что-то, что перехватило ей дыхание. — Я не ждал сто тридцать лет для того, чтобы... чтобы вот так. Я тебя не отдам.
— А я тебя!
— Тогда мы оба упрямые глупцы.
Существо с интересом наблюдало за ними — холодным, нечеловеческим взглядом, как учёный смотрит на мышей в клетке.
— Любопытно, — сказало оно. — Очень любопытно. Ни один не хочет уступить.
— Есть другой путь, — внезапно сказала Маруся.
— Какой?
Она ещё не знала, что предложить.
Но мысли, планы и даже слова уже ясно складывались в её голове...
Продолжение https://dzen.ru/a/aaL-v0x7KylkxyPm
Автор Александр Бор